СТРОГИНО» Архив сайта » Агафонова Вера Михайловна “О моей жизни”

Агафонова Вера Михайловна “О моей жизни”

 

Родилась я 16 сентября 1923 года на Нарвском проспекте (д.19 кв.12) в трёхкомнатной квартире, где жили Прохоровы: дедушка Дмитрий, бабушка Ульяна и их дети (дочери – старшая Александра (моя мама), Антонина и Мария, сын Сергей).

Нарвский проспект с одной стороны выходит на проспект Газа, а с другой – на площадь Стачек. В центре площади – Нарвские ворота (аналог «Арки Победы» в Москве). На площади расположен ДК им. Горького и вход на стадион, куда я позднее приезжала, приходила на каток.

От площади отходит проспект Стачек, что идет за Нарвскую заставу (где родился мой папа в 1900 году). Примерно в 2 года я с мамой, папой и Клавой переехала в трёхэтажный крепкий дом на 12 квартир.

Дом расположен на углу Обводного канала и Таракановского бульвара (все названия тех времен). Напротив (через Обводный канал) – завод «Красный Треугольник», на котором работала мама (бригадир-инструктор). Примерно, на расстоянии двух трамвайных остановок, на другой стороне канала – Балтийский вокзал.

Въехали мы сначала в трёхкомнатную квартиру на третьем этаже, которую папа восстанавливал из разрушенной и заброшенной. Лет через пять из-за высокой платы за излишки жилплощади мы переехали на той же лестнице (было их две) в двухкомнатную смежную квартиру на втором этаже. Над нами в такой же квартире поселилась семья маминой сестры Антонины с мужем Иваном и сыном Мишей (Минькой).

В войну в дом 9 после нас по рассказам попал снаряд или небольшая бомба, разрушив даже лестницы. Дом восстановили, хотя ему было приблизительно 100 лет. Из двух лестниц (от двух входов) сделали одну. Я была там через двенадцать лет и много не узнала.

В семье у нас объектом особой заботы была Клава. Причина: то ли большая любовь к её отцу (она должна быть Клавдия Павловна Бельская или Бельскова) то ли тяжёлое раннее детство Клавы: её отец погиб в гражданскую, когда ей было приблизительно 6 месяцев и до трёх лет она не знала что такое сахар. Когда мой отец дал ей (трехлетней) бесформенный кусок сахара (от «головки») она стала им рисовать на стене как мелом.

В школу она пошла с запозданием на два года и училась с напрягом. Однако перед Финской войной она окончила медицинский техникум (или фельдшерское училище).

Все мелкие домашние работы поручали мне. Я училась без напряга. У меня были увлечения волейбол, а зимой – каток.

Девятый и десятый класс – первая любовь. Володя Пупин – большой умница, с которым я ходила на каток и в кино.

20 июня 1941 года – самый памятный счастливый день – выпускной бал, где мы с Володей много танцевали и были счастливы. После бала выпускники всех школ идут к Неве и гуляют по обеим сторонам набережной всю белую ночь.

Это очень трогательно и красиво. Девочки, как правило, в белом (на мне было светло-розовое платье) мальчики – кто в чем. Все молоды и счастливы.

Через день 22 июня началась война, но институты набирали студентов. Володя (ему не было 18 лет) поступил в военно-медицинскую академию. Я поступила в педиатрический институт, который расположен на Выборгской стороне. Через 2-3 месяца Володя пришёл проститься, уходя на фронт. Мы переписывались до самой его гибели. Я послала ему на фронт своё фото в 16 лет с косами. В ответ он пишет: «Ребята мне завидуют, а я несчастный Дон Жуан даже не целовался».

А, когда долго не было от него вестей, я написала его маме в Ленинград (сама я уже была в эвакуации в Косторево) и она мне в очень тёплом письме сообщила о его гибели.

Однако до войны юность моя была активной, беззаботной и счастливой.

Как недостаток нашего с Клавой воспитания: мама мало нас приучала к домоводству: мы не готовили изысканных блюд, не занимались шитьём и вышиванием. Правда, в нашем поколении мало кто этим занимался.

Но, многочисленную мамину и папину родню за раздвинутыми столами принимали горой кулебяк и разных пирогов, винегретом, селёдкой и чайной колбасой. Краковская колбаса и сыр были деликатесом. В подготовке родственных посиделок мы с Клавой были у мамы на подхвате как подсобные.

Папа, если не был в командировке, был по хозяйственной части. Папа отлично играл на струнных инструментах – мандолине и домре. Он даже выступал в народном самодеятельном оркестре при ДК им. Горького. Муж тети Тони – дядя Ваня (жили над нами) играл на гитаре. Так что наши посиделки были с музыкой – весёлые и добрые, с застольными песнями.

Утром 22 июня 1941 года мы были на «красненьком» кладбище (у бабки Ульяны), которое расположено недалеко от Путиловского (Кировского) завода и где потом была линия фронта. О начале войны мы узнали из уличных репродукторов.  А, придя домой, увидели записку Клавы: «Ушла с Жоржем на фронт». Она – фельдшер была военнообязанная и участвовала в Финской войне, где познакомилась с  будущим мужем Жоржем (Георгием Степановичем).

Она – военфельдшер II ранга (2 кубика) – Гритчина.

Он – воентехник II ранга (2 кубика) – Критчин.

По окончании Финской войны – 6 ноября 1940 года сыграли свадьбу. Незадолго до этого папа вернулся из командировки – с Севера. Получил деньги. Была устроена ей добрая свадьба и хорошо её (Клаву) приодели.

При объявлении войны 22 июня 1941 года военнообязанная явилась на сборный пункт, но скрыла (или не была уверена) начало беременности (Володей) наверное надеялась, что всё завершится месяца за три, как в Финскую. Нас, ведь, так готовили и настраивали.

Они сразу попали в окружение, вестей от них не было. Выходили они болотами с очень большими потерями несколько месяцев. Пришли в ноябре. Клаву трудно было узнать, сапоги с них срезали. А что было с мамой – не передать словами.

Им дали две недели передышки, поместив в госпиталь. А потом – его обратно на фронт, а её (уже 6 месяцев беременности) самолётом в тыл – сопровождать раненых до дома. У мамы опять облом.

В результате долгих разъездов Клава оказалась в Москве под крылом бабушки (Евдокии Филипповны) и тёти Лиды – жены дяди Коли. Сам дядя Коля был в армии. Заместитель командира Московским фронтом ПВО, затем – член военного совета Юго-Западного фронта (генерал-лейтенант Гритчин Николай Федорович). Здесь (в Москве) Клава демобилизовалась, родила Володю и осталась в семье дяди Коли (февраль 1942 года).

Папе было всего 42 года, но ему сразу дали бронь для обслуживания радиоустановок на кораблях Балтийского флота. Он работал в организации «Связьмортрест» радиомонтажником. Корабли Балтийского флота были заведены в Неву. Папа большую часть времени был на казарменном положении.

8-го сентября 1941 года, сомкнув кольцо блокады, немцы впервые бомбили Ленинград. Мне, наверное, как студентке медицинского ВУЗа (нас в институте готовили к возможной высадке немецкого десанта) поручили ППП (пункт первой помощи) при ЖЭКе. В бывшем сарае  оформили помывочный уголок и разместили набор перевязочных средств.

Правда, в то время я не очень серьезно это воспринимала, ведь в Финскую мы были прифронтовым городом, но ощущали это только по далекому гулу орудий, затемнению города и отсутствию водки и колбасы. Никаких вражеских самолетов не было (я не знала).

Поэтому во время первого налета немцев я стояла у дверей дома и смотрела как движется над нами большое скопление самолётов. И только когда взрослые мужчины крикнули мне: «Что варежку разинула! Это же немцы!» и втолкнули меня в подъезд, я поняла, что это очень серьёзно.

Вскоре защёлкали зенитки, но самолёты сбросили много бомб на Бадаевские продовольственные склады (это очень большая площадь). А вечером в той стороне появилось зарево пожара. Так началось испытание голодом.

Позднее мы с Тамарой (двоюродной сестрой), поставив два ведра то ли на  тачку, то ли на санки, добрались до места бывшего пожарища и отыскивали более «сладкую» (горел сахар) или более жирную землю. Народ там копошился как муравейник. Дома это землю или высасывали или отваривали в воде.

Но с осени не было ни воды, ни света, ни тепла, ни канализации. За водой сначала ходили на речку Фонтанку, потом таяли снег. Свет-коптилка-фитилек или свет из дверцы печурки. Канализация – вёдра в проходной комнате, где на стенах – толстый слой инея.

В редкие приходы домой папа заделывал окна чем и как мог (стекла вылетали при бомбёжках). Дневного света не было. Для обогрева папа соорудил печурку (как большая кастрюля) с выводом трубы в форточку. Топливо для печурки – остатки дров –разделывали на маленькие чурки мы с Томкой, а затем пилили табуретки и стулья.

Почему «с Томой?»

Ближе к зиме к нам переселились с Нарвского проспекта мамина младшая сестра Мария (моя крестная) с детьми Тамарой и Петей и дедушка Дмитрий. Так что в одной (задней) комнате разместились 7 человек. Клава уже отправлена в тыл. К тому времени уже не ходили трамваи, и я не посещала институт. Да и сил уже не было. Папа тоже слёг. Кроме хлеба ужасного состава (рабочим – 250гр., остальным сем – 125гр. в день) ничего не давали. У папы сохранились две плитки столярного клея – варили из него студень. Был пакет клейстера для обоев с ядом от клопов – делали на крышке печурки лепешки. Кусок хлеба каждый из нас старался маленькими кусочками подсушить на печке.

Над нами в такой же квартире жили мамина сестра Тоня с мужем Иваном и сыном Мишей (Минькой).

Уже в январе умерли дядя Ваня и дядя Сережа (Мамин брат с Нарвского проспекта).

Мы с Томкой ходили по утром за хлебом для всех и добывали воду. Как мы выдерживали не тронуть «чужой» хлеб (каждый получал свою норму) – я не понимаю.

А ведь не трогали!!!

Мороз в ту зиму доходил до -40. мы с Томкой двигались укутанные в папину зимнюю северную спецодежду, большие валенки и тулупы. Мыться негде и нечем, да ещё голод и скученность… всё это привело к большому количеству нательных (бельевых) паразитов – вшей. Это знакомо большинству блокадников.

2 марта 1942 года умер папа в полном сознании. Перед кончиной почему-то прошептал (прохрипел) «Отцвели уж давно хризантемы в саду». И, натянув на лицо одеяло, затих.

4 марта на раздвинутом столе в проходной комнате мы завертывали его в простыню (мама кое-как двигалась). Пришла его младшая сестра тетя Лида и спокойно сообщила: «Борис умер» - это она о своем сыне.

Сообща мы отвезли на санках папу и в глухом дворе (были определены такие) положили его в штабель таких же «свертков» на высоте человеческого роста. Такие похороны были без эмоций и слёз. Увозили их газогенераторами и хоронили в больших котлованах – братских могилах.

Где точно захоронен папа – я не знаю. В первый мой приезд в Ленинград (через 12 лет) я посетила Пискаревское кладбище. В конторе кладбища я поинтересовалась – где может быть захоронен человек из Ленинского района, умерший 2 марта 1942 года. Далеко не все сведения до них доходили. Мне сказали: «Ориентировочно –  первая декада марта – это третья могила справа от входа «1942». Но, может быть, он похоронен и не там.

5 марта на тот же стол положили Томкину маму (мою крестную). Ритуал тот же.

10 или 11 марта – положили туда деда.

Следующей (не помню даты) была тетя Тоня, а Минька лежал с мёртвой мамой в бессознательном состоянии. Его кое-как спустили с 3-го на 2-й этаж и положили у нас на освободившееся место. Когда он немного отошёл и стал двигаться (ему тогда исполнилось 17 лет) его взяли в военное (танковое) училище, а затем он попал на фронт и воевал до конца войны (Михаил Овчинников). Погиб он на Дальнем Востоке уже в 1951 году, придавленный танками в мирное время.

Ещё при Миньке маму положили в заводской стационар на две недели, где кое-как подкармливали. Мы остались дома. Я – старшая, Минька, Томка и Петя. Отец Томки и Пети – дядя Леня Латыня (фамилия) воевал под Ленинградом и в это время был в госпитале. Узнав о смерти жены, он вырвался в город. Пришёл, увидел ситуацию, сказал: «На фронте нам легче». Тамару (ей было 16 лет) он устроил подсобной рабочей на кухню при воинской части, расположенной около площади Стачек. Петю устроил в детский дом (ему было лет10-11), где он умер. Сам дядя Леня вскоре погиб. Вот откуда имена сына Томки – Алексей, а внука – Петруша.

К началу весны нам иногда выдавали кое-что из продуктов, доставленных по «Дороге жизни» через Ладогу. Однако смертность вырастала к февралю, марту и дальше.

Весной, чтобы спасти город от заразы, все должны были отработать сколько-то часов по очистке около домовых территорий от намерзших за зиму нечистот (в том числе и канализационные отходы). Нам выдали так называемые «трудовые паспорта», где отмечались отработанные часы. Эти «паспорта» всегда должны были быть при нас. И мы работали, с трудом поднимая лом и лопату.

Весной же открыли бани. По талонам выдавали маленькие кусочки мыла и ограниченное количество воды. Белье пропаривали. А какие «красавицы» были в бане – бесформенные скелеты!

Появившаяся весной трава на газонах служила нам подспорьем.

В один из тёплых дней я по какому-то делу (просто так в гости тогда не ходили) пошла к тёте Лиде (папиной сестре) и её дочери Рае. Бориса уже не было. Жили они вдвоём в однокомнатной квартире. Застала я тётю Лиду ослабевшей и лежащей в кровати. На мой вопрос: «Где Рая?» она спокойно ответила: «Там, на кухне – она умерла». А я, посмотрев на мёртвую сестру, спокойно ушла.

Потом я думала о таком своём поступке и кроме «сдвига по фазе» объяснения не нашла. Правда в то время на заводах были созданы так называемые «бригады ходячих» (тётя Лида работала на заводе «Красный треугольник»). Эти бригады иногда ходили по домам и квартирам и забирали умерших. А у себя в доме мы (соседи – кто ещё двигался) шагали два или три дня через мёртвую соседку, лежащую на ступеньках лестницы.

Несмотря на все трудности и смерти близких у меня не было мысли о безысходности и тем более – о захвате немцами города. Это не красивые слова, а – факт. Можно объяснить это заторможенностью или молодостью или воспитанием всего нашего поколения. Более мудрые люди, наверное, думали более реально.

В конце июня 1942 года к нам пришёл капитан, прилетевший из Москвы от дяди Коли (иногда в Ленинград прорывались самолёты по военным делам. Их сопровождали «ястребки»). Капитан передал предложение дяди Коли «Оставшиеся в живых могут с капитаном лететь в Москву».

И вот я, мама и тётя Лида полетели, бросив квартиры и не думая о вещах. Нас выводили «под ручку». Летели «налегке» на товарном Дугласе до «Хвойной» в сопровождении ястребков, а оттуда без сопровождения в Москву.

Встретил нас дядя Коля в аэропорту (внутри города). Узнал нас с большим трудом. Привёл нас к себе домой. Жили они тогда в «Доме Героя» на улице Чкалова в двухкомнатной квартире. Покормили нас «скромно» и ушли на работу. Тётя Лида (жена дяди Коли) наказала мне сварить жидкую кашку. Но… мы отварили старую картошку (июнь) «в мундире» и «хорошо покушали» с чёрным хлебом. Меня в этот же день с Валентином (старший сын дяди Коли), который зачем то приезжал в Москву, отправили в Костерево на машине.

Дядя Коля и его жена находились в это время в Москве, а всех иждивенцев: бабушку, Валентина, льва (младший сын дяди Коли) и Клаву с Володей вывезли в Костерево, где они жили рядом с полигоном (ведомство дяди Коли). Клава демобилизовалась и жила с Володей в семье дяди Коли.

Бабушка (Евдокия Филипповна – папина мама) от жалости кормила меня немеренно (суп – до трёх тарелок и всякие простые выпечки). Через несколько дней приехали из Москвы в Костерево тётя Лида – жена дяди Коли, тётя Лида – сестра дяди Коли и мама.

Позднее – месяца через два из Ленинграда прилетели сестры дяди Коли и папы: Шура и Мария с мужем Вячеславом Павловичем. Их сын – Олег Векшинский был штурманом учебного авиаполка в Фергане.

В семье дяди Коли мы прожили (в Костерево) месяц или полтора. Затем мы с Клавой устроились на работу в эвакогоспиталь №3003 в Сушневе (3-4- километра от железнодорожной станции «Костерево» и приблизительно 3 километра от станции «Болдино»). Клава, как дипломированный фельдшер – медсестрой, я – разнорабочей. Жилье сначала сняли в пустующем доме деревни Желтухино – через речку Пекша. Затем нас разместили в подвальном помещении корпуса «Дача» на территории госпиталя. Володю устроили в ясли-детсад при госпитале.

В госпитале я поработала и санитаркой и на распиловке чурок для автомашины и ночным дежурным в конторе госпиталя (принимать сообщения о прибытии раненых). Затем мне поручили так называемую культмассовую работу: небольшая библиотека и развлечение раненых. Иногда меня посылали в Москву (и я с удовольствием ездила) за дрожжами для госпиталя. Дрожжевой завод был где-то в районе Павелецкого вокзала (кажется на Дербеневской улице).

Однажды, приехав из командировки, я застала в библиотеки парня, одетого в полувоенную одежду, играющего на баяне. Обрадовалась, т.к. при госпитале был баян, а игроков поджидали из раненых. Я думала, что прибыла новая партия, но мне сказали: «Из местных».

То был мой будущий муж – Женя Агафонов, который на фронте был дивизионным разведчиком и подорвался на мине в тылу у немцев. После восьмимесячного лечения в госпитале города Иваново (ампутация обеих стоп) приехал из Москвы, где он жил, к бабушке в деревню Аббакумово, которая расположена в 1 километре от госпиталя через речку Пекшу. В госпитале г. Иваново Женя освоил азы игры на баяне. На костылях он добрался из Абакумова до госпиталя к таким же раненым и здесь немного поиграл. Когда он стоял у стенда, читал газетку (костыли были прислонены к стойке) местная женщина мне сообщила: «Парень на двух протезах». Я по неопытности не поверила. «А как же он тогда стоит?». В госпитале с такими ранениями не было.

Когда я узнала о его ранении, первое чувство к нему – соболезнование, стремление чем-то помочь.

А тут комиссар госпиталя – капитан Кочережкин (фронтовик: ампутирована нога) отправляет меня в деревню Аббакумово, выделив мне подводу с возницей, чтобы «привезти Евгения поиграть раненым». Я поехала, но будущий баянист отправил подводу обратно и на костылях добрался до госпиталя. Мне пришлось его сопровождать туда и обратно (ходил он еще не очень уверенно). И так несколько раз. Так что вышла замуж я в конце концов по приказу комиссара Кочережкина.

Потом Женю (не знаю кем его оформили) разместили на территории госпиталя в комнате с начпродом и поставили на довольствие, хотя его продовольственную карточку и пенсию получала в Москве его мама – Анна Георгиевна. Она не работала (по уходу за сыном).

Отец Жени – Александр Иванович был эвакуирован с заводом «Манометр» в г. Томск. Анна Георгиевна в эвакуацию не поехала и не работала. Жила в их квартире в Текстильщиках.

Довольствие наше в госпитале было такое: 275 рублей (у Клавы не знаю сколько) и 250 грамм сахара в месяц, 500 грамм хлеба в день и скромное питание для всех работников госпиталя в столовой. Жить можно!

Первые чувства к Жене – забота и сопереживание переросли в более сильное. Ходили мы по палатам. Он – сначала на костылях, затем только с палкой, я – с баяном. Участвовали и организовывали самодеятельные концерты. Вечером Женя на «пяточке» играл на танцах. Кавалеры были в белых кальсонах (с завязочками внизу), а сверху – серый халат. На ногах – тапочки. Это те, что двигались, а к лежачим мы ходили и развлекали их как могли.

Однажды, в хорошую погоду, было большое поступление раненых (кажется последнее). Ходячие, в том числе «самолёты» (загипсованные, вытянутые вперед и согнутые руки вместе с торсом) добирались от железнодорожной станции «Болдино» сами. Лежачих везли на подводах. Принимали их около бани (помывка и первичная, после дороги обработка). Женя сидел и записывал поступающих. Я, как и остальные сотрудники, была на подхвате – где нужно – помочь. Медики делали свое дело. Один из лежачих с носилок, глядя на Женю (а выглядел Женя уже неплохо) в сердцах сказал: «Такие вот лбы сидят и записывают, а мы там…». Когда комиссар потом ему разъяснил (сразу было не до этого), то он просил: «Женька, прости, не знал».

В августе 1945 госпиталь уже сворачивал свою работу. Клава с мамой и Володей уехали в Запорожье (под Запорожье – Сичь) к родителям Жоржа, где ждала его из армии.

Я уволилась из госпиталя и 25 августа 1945 года уехала в Москву. Предварительно мы с Женей договорились о свадьбе на ноябрьские праздники. Женя работал в Сушневе почти до ноября. Госпиталь закрылся, и какое-то время он проработал там баянистом – уже в доме отдыха «Сушнево-1».

Я в Москве поступила сразу на чертежно-конструкторские курсы и жила до ноября у дяди Коли в комнате с бабушкой. Но, перед ноябрем у меня в метро выкрали сумочку, где был паспорт. Женя поехал в Аббакумово и из сельсовета (меня там знали) привёз свидетельство о браке, где я уже была Агафонова. Так без меня, меня женили.

Свадьба была очень и очень скромной. Возвратившийся из эвакуации Александр Иванович добыл где-то утку (или гуся). Застолье было человек на 10.

6 ноября 1945 года я перебралась к Агафоновым в однокомнатную квартиру в Текстильщиках. Приехала налегке, т.к.  приданое «не отягощало».

Анатолий (брат Жени) вскоре уехал в авиаучилище в г. Иркутск.

Впервые я познакомилась с Толей ещё в Сушневе, куда он приходил ( приезжал из Москвы на отдых к бабушке в деревню Аббакумово). Было ему лет 17. Веселый парень в кепочке-малокозырочке с полубаяном в руках. Сейчас он полковник.            

Жили мы в Текстильщиках на кухне, спали на пружинном матрасе на ножках (Женя прибил), установленном в нище.

В 1947 году родился Левушка. Через 3 месяца я вышла на работу. Он оставался с Анной Георгиевной. Когда я ждала Леву, родственница Жени сказала: «Мы думали ты вышла замуж из-за Москвы!».

А чем же Ленинград хуже? Там бы хоть и не двухкомнатную квартиру, но нормальное жилье я бы получила. Тем более что здесь были далеко не хоромы. Но когда Жоржа Критчина – капитана направили с семьей то ли в Венгрию, то ли в Румынию, то маму переправили ко мне. Здоровье её резко ухудшилось. Врачи положили ее в больницу. Я думала – ненадолго. Решила ехать в Ленинград – хлопотать жилье.

Квартира в Текстильщиках – ведомственная – от завода «Монометр». Получили её родители Жени – оба там работали, а перед войной и Женя там работал учеником слесаря. Но, на то время квартира числилась за Женей, т.к. родители уже на заводе не работали. Если бы уехали, кому-то из них нужно было возвращаться на завод.

Александр Иванович, возвратившись из эвакуации, работал столяром или плотником в артели (существовавшем по тем временам не совсем легально). Хорошо зарабатывал. Анна Георгиевна не работала. Родители решили не возвращаться на завод. Они приобрели скромное жилье в частном доме в Богородском. Туда к родителям вернулся из училища лейтенант Анатолий. Вскоре он женился на Розе, проживавшей в соседнем доме, где  родился у них сын Серёжа. Роза жила с мамой Ксенией Васильевной. Толя перешёл к ним.

В 1960 году умер Александр Иванович. Анна Георгиевна осталась одна. А в 1964 году расселили Богородское. Анна Георгиевна получила однокомнатную квартиру в Гальяново. А Роза, Толя и их сын Серёжа (Ксения Владимировна к тому времени уже умерла) получила двухкомнатную квартиру на Открытом шоссе. Анна Георгиевна умерла в 1980 году. Её квартиру по законам того времени сдали в ЖЭК.

В декабре 1952 года у нас родился Сашок. Через 2,5 месяца (1,5 месяца – декрет + очередной отпуск) вышла на работу в ВИАМ. Как кормящая мама работала на 2 часа меньше. С Сашей осталась няня – деревенская девочка Клава 17 лет. Очень самостоятельная и добросовестная. Лучше бы самой быть дома, т.к. по договору оформления мы платили Клаве (няне 200р. + её содержание – съедали почти весь мой оклад 840р.). Но я боялась потерять работу и учитывала здоровье Жени.

Однако, через полтора года Клава (няня) вышла замуж, и мне пришлось срочно уволиться. Год с лишнем я сидела дома и с Лёвой и с Сашей.

Это было хорошо тем, что в этот год Лёва пошел в школу.

Саше не было ещё трёх лет, но его взяли в недельный детский сад при ВИАМ (в Плетешках). Лёва раньше тоже был в этом детском саду. На лето детсад выезжал  в Катуары. Я вернулась на работу в ВИАМ на свое же место. За Лёвой кое-как присматривала соседка – дворник тетя Шура.

В ВИАМ (Всесоюзный институт авиаматериалов) я поступила в конце 1947 года. Взяли меня «с улицы» по хорошим отметкам с чертежно-конструкторских курсов (из 9 предметов: 7 – пятерки и 2 четверки) конструктором. Примерно через полгода я попросилась на более «живую» работу. Стала техником на исследовательской работе. Затем старший техник, исполняющий обязанности инженера, инженер. Вместе с дипломированными инженерами проходила переаттестацию. Последние 13 лет перед пенсией я работала рядом с домом в НИТС (научный институт технического стекла). Тогда он был как бы филиалом ВИАМ. Вышла я на пенсию в 1978 году.

Начало моей семейной жизни было далеко не радужным: ни нормального жилья, ни вещей, ни одежды. Но, молодость и пережитое раньше держали на плаву. Правда, после войны многие жили тяжело. Мы с Женей даже подрабатывали – чертили студентам чертежи и получали, случалось, оплату и рыбьим жиром, на котором жарили картошку.

Дальше жизнь потихоньку входила в более или менее нормальное русло: живём, хотя и в барачном доме (на первом этаже двухэтажного дома) и далеко от железнодорожной станции (автобусов и троллейбусов и метро тогда там не было), но в однокомнатной отдельной квартире, дети растут.

Женя закончил чертежно-конструкторские курсы, техникум по приборам. Работал конструктором, технологом, главным технологом и главным конструктором завода (Механический завод №2). Завод хотя и не «ЗИЛ», но с филиалами довольно приличный. Позднее Женя заочно окончил институт Управления от Главка. Теперь есть документ и «поплавок».

В 1956 или 1957 году Женя, как инвалид, получил трёхколесную мотоколяску. Она для нас, особенно для Жени, была хорошей помощницей. Мы уже не пользовались электричкой, не добирались до станции и обратно пешком, не ездили на метро. Зимой и летом на работу и обратно – на колесах. Один (или два раза) в неделю завозили Сашу в детсад и забирали домой тоже на колесах. Мы умудрялись ездить на ней в Аббакумово (приблизительно 130 км от Москвы). Правда из-за страшного треска мотора приходилось опускать брезентовый верх (крышу) коляски.

Прослужила она до конца 1959 года, когда мы ввязались в великую авантюру. К 20-му съезду партии Москве выделили сколько то автомобилей «Москвич – 407» для таких, как Женя, инвалидов по льготной цене. Если продажная цена этой машины в то время была 25000 руб., то льготная – 15000 руб. Женя входил в категорию льготников.

Но… у нас не было ни сберкнижки, ни заначки «в чулке». Женя долго меня уговаривал влезть в долг: получил из директорского фонда через кассу взаимопомощи 5000 р. С выплатой за 10 месяцев (максимум – за год). 1000 рублей получил премию. Остальное насобирали в долг. В Запорожье послал телеграмму (Жорж и Клава незадолго до этого вернулись из-за рубежа) выслали 3000 рублей.

Это было для нас очень и очень тяжёлое время. Но, Женя чувствовал себя полноценным человеком. Да и мне было удобно и комфортно. Я завела журнал, где записывала: когда, кто из нас с Женей и сколько взял в кассе взаимопомощи и кому отдан долг. И это продолжалось 4,5 года. Машина имела номер «….ОЭ» (цифры не помню). Но «ОЭ» мы расшифровали – «Это одолженная». Машина была красивая тёмно-вишнёвого цвета (потом подкрашивалась).

Женя за ней тщательно ухаживал. Прослужила она нам несколько лет и была продана через гос. систему. Мы получили за неё 800 рублей и купили холодильник «Север».

Дальше Женя получал «Запорожец» бесплатно. Последний – 40 сильный получил в 1985 году. Поездил на нём год с чем то (Женя умер в 1987 году).

В 1964 году (в тот же год, что и Анна Георгиевна и Толя с Розой) мы получили от Главка трёхкомнатную квартиру.

Дети росли. Лёвушка окончил техникум (имевший отношение к ВИАМу) – стал механиком авиадвигателей.

Призвали его в армию. Прослужил 2,5 года в г. Тарту. В 1969 году после армии женился на Людмиле из Сушнева.

Его свадьба – это страшный сон. Наша неопытность и величайшая ошибка.

В городской квартире на втором этаже надо собрать 60 человек, причём большинство иногородних. С Люсиной стороны – Сушнево, Владимир (где училась), с нашей – Киев, Запорожье. Это помимо москвичей. Как мы не провалились на первый этаж?!! Родителям Люси было просто – привезли продукты своего загородного хозяйства – и больше никаких хлопот. А что было у нас: «мебель» для посадки гостей, заказывали – узкие столы на ножках-крестовинах и лавки для сидения гостей. На ночь все убиралось и вся приезжая молодежь ночевала вповалку на полу в большой комнате. Солидных по возрасту иногородних гостей разместили у москвичей. Наутро – всё сначала. А сколько продуктов покупали, сколько посуды перемывалось.

Жили молодые у нас приблизительно 3,5 года. Здесь родилась Наташенька. Жили мы ровно, без ссор, но, наверное, хотелось самостоятельности – особенно Людмиле. Женя добился для них приобретения кооперативной квартиры. Двухкомнатная квартира, правда, на первом этаже. Но они были согласны и рады.

Первый взнос за квартиру – 2400 рублей мы поделили так: 100 рублей – мы (оклад у меня был 94 рубля), 1000 рублей – ее родители и 400 рублей – сами молодые.

К сожалению, прожили они вместе 9 лет и разошлись в 1978 году. Лёва ушел «с портфелем». Оговорив – одну комнату для Наташи – неприкосновенна. Они сразу построили новые семьи и были семьями в нормальных отношениях. Наташа сейчас – риэлтор.

Лёва со второй женой Мариной (сотрудница его отдела из г. Мытищи) расписался, но несколько лет они жили на съёмных квартирах. Дочь Марины от первого брака Нина (в то время подросток) осталась в Мытищах с отцом, бабушкой и дедушкой. Дочери (Левы – Наташа, Марины – Нина) посещали их.

Чтобы обеспечить жизнь сыну Женя начал добиваться возвращения прописки Лёвы к нам. И только после долгих и тяжёлых хлопот удалось перепрописать Лёву к нам обратно к нам. Дальше мы стали подыскивать и в 1982 году нашли размен. Трёхкомнатную квартиру на двухкомнатную и комнату в коммунальной квартире, куда Лёва сразу прописал Марину. Комната была на Новокузнецкой улице в пятикомнатной квартире. Но жили они по-прежнему на съёмных квартирах, т.к. оставшиеся жильцы в коммуналке не самые лучшие люди.

А нашу двухкомнатную квартиру на первом этаже Женя приводил в порядок целый год. Делали косметический ремонт (маляры). Купили новые три двери. Женя устанавливал их сам. Сам менял плинтуса, сам изготовил антресоли к двери к встроенным шкафам в комнатах и прихожей. Но прожил он в этой квартире всего пять лет. В 1987 году он умер. Женя, несмотря на свою тяжёлую инвалидность был очень деятельным, добрым и контактным человеком. Имел изобретения. Работал до конца жизни. Нам с ним удалось воспитать двух неплохих сыновей.

Лёва, к тому времени главный конструктор предприятия, имеет несколько изобретений и , помимо патентов на них, имеет удостоверение изобретателя от ВДНХ. Он добился получения от Главка новой однокомнатной квартиры на Рублевском шоссе. Прожил в ней около 10 лет. В 1995 году умер от болезни. Сейчас там живет Марина.

Саша поступил в МИСИ. На четвёртом курсе женился на студентке того же института – Ирине (москвичка). Бузыкина Ирина единственная дочь у обеспеченных родителей. Свадьба была в ресторане гостиницы Россия.

Года полтора жили молодые у нас. По окончанию института Саша поработал и главным инженером ЖЭКа, и мастером и в УПДК МИДа.

В 1975 или 1976 году Саша (правда не уведомив нас) выписался и прописался у Бузыкиных. В это время они уже ждали Машеньку. В результате отцу Ирины – Бузыкину Александру Титовичу (далеко не рядовой сотрудник МИНФИНа) выделили дополнительное жилье и Ира с Сашей поселились на Ленинградском шоссе в двухкомнатной квартире. Здесь родились Машенька (1976год) и Дашенька (1979 год).

В 1984 году Саша был командирован от УПДК МИДа на работу в Индонезию с семьей на 2 года.

Ира – инженер-строитель, но устроилась там на работу бухгалтером. Машенька и Дашенька учились в школе при посольстве.

Эка командировка помогла им в дальнейшем окрепнуть материально, что позволило им начать и через несколько лет построить дачу в Завидово.

Сейчас Саша по прежнему работает в УПДК по своей специальности, Ирина – руководит отделом как инженер-строитель. Маша – магистр ветеринарии, Даша – инженер-строитель. Сейчас дочери взрослые и живут своими семьями отдельно.

Сын Маши – Мишутка – мой правнук.

 2004 год  

    

       

Опубликовано 10 Июн 2011 в 15:41. В рубриках: воспоминания. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика