СТРОГИНО» Архив сайта » БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ ДОЛГИЙ

БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ ДОЛГИЙ

  Оккупация

(Повесть)

С вершин прожитых лет не просто восстановить в памяти детали быта канувшего в вечности детства. Однако, неизгладимые впечатления в жизни на оккупированной территории родного города Дебальцево Донецкой области, стоическая борьба за выживание всегда остаётся в моей тускнеющей памяти. Вот об этих-то годах периода Великой Отечественной войны и хотелось бы мне поведать молодому поколению, живущему в современных условиях мира искушений.

Уже второкласснику школы мне успели учителя заложить в душу каноны социалистического патриотизма, благодаря которым я не сомневался в могуществе своей «непобедимой и легендарной» Армии, когда нас «в бой пошлёт товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведёт». А поэтому не понимал, как могло случиться, что с июня 1941 года немецко-фашистские войска так быстро продвигались по Украине и уже к осени приблизились к моему Коняевскому посёлку города Дебальцево? А какие только бравые речи по радио ни уверяли нас о близком разгроме «фашистской гадины», что «победа будет за нами – враг будет разбит».
Но вот стали звучать взрывы на железнодорожном сортировочном узле, где подрывались путевые сети, чтобы железной дорогой не воспользовались захватчики. А из завода в эшелоны погружались станки и другое оборудование, вывозимое на Восток вместе с рабочими завода, в числе которых был и мой отец.
И вот наступило полное затишье, временами нарушавшееся гулом немецких самолётов, сбрасывавших зажигательные круглые бомбы в виде арбузов, которые при разрыве разбрасывали горящую жидкость.
В городе установилось безвластие. Люди посёлка растаскивали хлеб из хлебопекарни. Мне также довелось принести домой в авоське два раза свежие хлебные булки, а из библиотеки унести огромный толстый том сочинений Александра Пушкина, который с увлечением я читал и который привил мне любовь к поэзии.
Ходили слухи, что немцы вот-вот зайдут в посёлок. Но вместо них мы увидели, как по усадьбам дворов, не разбирая дорог, убегали советские солдаты в неряшливой форменной одежде, один с винтовкой, двое без винтовок, не у каждого за спиной рюкзак или противогаз. Все они держали одно направление – на восток в сторону видневшегося поля за лесным редким массивом.
И снова затишье. Через некоторое время мы увидели, как по улице не стройными шеренгами заходили немецкие солдаты в наше настороженное селение. По радио и в прессе говорилось о том, что ворвались в СССР в зверином обличии. Что-то в этом роде я и ожидал увидеть в них. Однако они шли спокойно, уверенно, держа наперевес автоматы, а сами эффектно выглядели в своём обмундировании. Посматривая по сторонам на людей, они с кажущимся спокойствием шли по направлению убегавших наших солдат. Всё проходило далеко не так, как помнилось мне из прошлых кинофильмов.
В наш дом поселились пять немецких солдат. Между нашим двором и соседним домом прикатилась пушка, которая стала стрелять в сторону поля, где виднелись маленькие фигуры отходивших наших солдат. Немцы из окна комнаты, наблюдая за отступавшими, почему-то стали смеяться над стрелявшими артиллеристами, которые, как видно, стреляли мимо цели.
Обращаясь к нам с мамой, немцы называли нас «пани» и «пан». Мы их поэтому тоже так называли. Я только через годы понял, что польское обращение к нам – результат оккупации этими солдатами Польши.
Утром следующего дня я увидел в своём дворе кучу трофейных боеприпасов советской армии: винтовки, пулемётные ленты с патронами, гранаты и другие предметы. Выйдя на улицу, я наткнулся на валявшуюся трубочку в виде бронзового карандаша с красно-зелёным наконечником. Я поднял находку, а затем взял молоток и хотел на пороге сделать себе отвёртку, расклепав конец «карандаша». Вдруг кто-то забарабанил в окно из комнаты. Я обернулся и увидел, как немец, махая руками, крикнул:
– Пан, бух, бух! Капут!
Тут я понял, что бить по «карандашу» опасно и бросил его в кучу. Вышедший ко мне немец поднял ту трубочку, взял гранату и показал на отверстие в ней, куда вставил, а затем вынул обратно тот «карандаш». Я понял, что это был капсюль, который мог бы от удара взорваться.
А после ухода от нас немецких солдат и вывоза трофеев со двора, в него заехала подвода, сопровождаемая тремя одетыми в немецкое обмундирование мужчинами, говорившими на украинском языке. Как после выяснилось, в повозке хранились крупные куски сала, которые эти пособники оккупантов куда-то перевозили.
После отъезда подводы к нам поселили раненого в плечо солдата Ганса, с которым нам общаться пришлось трое суток. Он познакомился с нами, вежливо обращался, как будто давно нас знал. Попросил он меня ходить на армейскую кухню и приносить ему в котелке обед. Я с удовольствием выполнял его поручение, от которого и нам с мамой могло кое-что перепасть.
За три дня Ганс выздоровел. А однажды устроил мне «шутку». Вдруг спросил меня:
– Ты – комьюнист, большовик?
Я отрицал. Тогда он взял меня за голову, наклонил и слегка зажал её между своих ног. Затем сделал шлепок рукой ниже моей спины и повторил:
– Ты – комьюнист, большовик?
Тогда я произнёс:
– Да, да, пан, я комьюнист!
И он отпустил меня, вынул из кармана советскую звёздочку, затем со словами:
– Их тоже комьюнист, – вручил её мне.
Его проделка со мной представлялась как обычная шутка скучающего человека, но вспоминая о ней через годы, я понял почему в событиях тех фронтовых дней поступки немецких солдат резко отличались от жестоких действий солдат, которые появились после удаления фронтовой линии дальше на восток. Как видно, в числе передовых отрядов наступавших преобладали солдаты политически неблагонадёжные или с иным подозрительным прошлым, иначе говоря – штрафники.
Но вернусь к Гансу. На третий день к нам зашёл фельдфебель (офицерский младший чин) и что-то сказал Гансу. Тот молчал. Тогда пришелец стал на него кричать, касаясь рукой кобуры с оружием. И вдруг Ганс вскочил с места, схватил винтовку свою и выскочил из дома.
Мы позже узнали, что Ганс погиб, – он бросился бежать к передовым позициям фронта, которые находились уже через две улицы от нашего дома, там его сразила пуля, но чья – не известно. Амуниция Ганса долго лежала в нашем доме, пока её немцы не унесли. Но из продуктов, что находились в его рюкзаке уже, с нашей помощью, ничего не было. Ведь голод, царивший тогда, толкал людей на самые отчаянные поступки.
Вспоминается декабрь 1941 года. На заснеженной полосе прифронтовой нейтральной зоны с осени лежали около десятка убитых лошадей советских кавалеристов, которые пытались ворваться в наш посёлок, что был уже к тому времени захвачен немецкими войсками и укреплён по лесной полосе дотами и траншеями с окопами, а поле заминировано. Теперь эти замороженные лошади в снегу влекли к себе жителей посёлка добычей мяса. Ночами, рискуя, люди пробирались к лошадям и рубили их на куски. Немцы всё это видели, но мер не принимали, только изредка постреливали для острастки. Нам с мамой тоже досталась от добрых людей лошадиная голень, из которой мы извлекли пулю.
Наш посёлок постоянно подвергался артиллерийскому обстрелу со стороны, с которой принеслась на гибель советская кавалерия. Но в наступление немцы пока не решались. Они предприняли меры по выселении всех людей посёлка в город, подальше от фронта. Вскоре в посёлке не осталось даже живой собаки.
Нам с мамой довелось поместиться в доме одной пожилой женщины. Здесь мы с горем пополам прожили до весны 1942 года, когда фронт продвинулся восточнее, а все жители посёлка возвратились по своим домам.
Вскоре появились на улицах немцы в форме, отличающейся от формы полевых солдат. Они обходили все дома и насильно уводили всех оставшихся дома мужчин, которых увозили в Германию, и которых никто больше не видел.
Мрачные дни оккупации запомнились не только грустью по рухнувшей, казалось, стране – самой богатой и «непобедимой», – но и угнетало безнадёжное отчаяние за судьбу героического прошлого Родины, о которой в школе и в кинофильмах нам, подросткам, вбивалось годами в души чувство гордого патриотизма. И было до боли обидно слышать весёлые мелодии песен и маршей на губных гармошках захватчиков, которые уверяли нас, что Москва почти в кольце и скоро будет взята. И мне думалось: а как же мы будем жить без Сталина?..
А ко всем этим невзгодам угнетал нас затянувшийся голод. Люди с трудом добывали, кто, как мог, себе питание. Мама находила какие-то травы и с очистками от картофеля варила подобие супа. Из молотого зерна на жерновах добывали муку и пекли лепёшки на каком-то техническом масле. Мы с соседом Дёминым Витей осенью ходили полубосые в картофельное поле, которое год не обрабатывалось, но в земле оставался прошлогодний картофель, который мы приносили домой. Он на вкус был приторно-сладкий, но приходилось терпеть. Виктор на том поле застуди ноги, заболел туберкулёзом и умер.
Однажды нам с ребятами повезло добыть немецкие банки с консервами. Дело в том, что некоторые взрослые девушки, не уехавшие добровольцами на фронт, как другие, служили подсобными рабочими у немцев в различных учреждениях. Чем они там занимались, не рассказывали, но домой приносили много продуктов питания.
В один из летних дней ребята подкараулили дом, где проживали две сестры, выследили, куда они прячут ключи, когда уходят на работу, и мы забрались в их комнаты, там собрали и вынесли много банок мясных консервов.
А подтолкнуло нас на этот «подвиг» обстоятельство голода, когда наши родители уходили на несколько дней в далёкие сёла и деревни, чтобы поменять одежду на продукты питания (хлеб, муку, зерно, соль и т.д.). А мы, дети, оставались одни на попечении знакомых ли родственников. И тогда доводилось питаться то птичьими яйцами, то поджаренными на костре птенцами.
Так проходили томительные дни оккупации. В нашем городе и в посёлке было спокойно, немцы вели себя без вандализма, но в соседней области Ворошиловградской (Луганской) мы слышали о каких-то партизанских выступлениях молодых людей. Как позже выяснилось, это был город Краснодон. Слухи доходили из иных мест, где буйствовали немцы против оказывавшим им сопротивление, там даже появились и виселицы.
Однажды в наступившую зиму 1942 года ночью к нам постучался немецкий солдат. Когда он вошёл в комнату, мы при свете горевшей керосиновой лампы разглядели его убогий вид: помятая шинель, пилотка натянута на уши, шея обмотана женским платком. Первое, что он сделал, это подошёл к плите и стал отирать озябшие руки, переступая с ноги на ногу и что-то про себя приговаривая. Когда отогрелся, он с горечью стал на плохом русском языке говорить о Сталинграде, что-то о Гитлере, о Сталине, которых надо взять и… (Он руками изобразил два кулака, которые резко сдвинул один с другим). Разгадка смысла его возмущения наступила для нас с мамой позже, когда до нас дошли сведения о битве под Сталинградом, откуда и появился, очевидно, тот солдат.
И вдруг в начале лета 1942 года в воздухе стали появляться советские (!) самолёты, бомбившие оккупантов уже в их тылу, далеко от фронта. И с каждым днём налёты усиливались. Горели военные склады, рушились казармы, где обитали солдаты, а вместе с их жертвами появлялись и убитые жители города. Даже ночью появлялись бомбовозы. Они сбрасывали на парашютах какой-то горючий материал, который долго зависал в воздухе и ярко освещал окрестность. При этом, сам самолёт разглядеть было невозможно, он был невидим из-за яркого света, ослеплявшего зенитчика.
Дневные налёты часто заставали нас, ребятишек, на улице. Услышав гул самолёта, мы выжидали, откуда он заходит на бомбёжку, а потом прятались в укрытие противоположное сбрасываемым бомб. В качестве укрытий выбирались стены ближайших домов, куда успевали добежать.
В конце лета как-то незаметно наступила тишина. А за ней потом опять в городе и посёлке образовалось безвластие. И вот послышался гул машин. Мы увидели, наконец, своих советских солдат, ехавших на машинах и приветствовавших встречавших их радостных людей посёлка.
Меня поразило несоответствие между отступавшими нашими солдатами и этими, казалось, холёными воинами, которых я видел только в фильмах, где показывались солдаты и офицеры царской армии. Не веря глазам своим, я видел солдат советской армии в форме с погонами! Я потом долго привыкал к такому преобразованию, даже делал из картона себе погоны и разукрашивал их в жёлтый цвет, рисуя на них звёздочки.
Тем не менее, жизнь шла своим чередом. Пока восстанавливалась повсюду советская власть, мы, ребятишки, вольготно проявляли любые шалости. По лесным зарослям, где полгода стояла линия фронта, мы находили боеприпасы: гильзы со снарядами, патроны, из которых извлекали порох путём удаления от них пуль, чтобы потом стрелять из «поджигняка», – это трубочка с прорезью. В неё засыпали порох, потом затыкали ствольный конец твёрдым предметом, подносили огонь к прорези с другого конца – и гремел выстрел.
Особенно забавно вёл себя порох от гильз снарядов. Это длинная макаронообразная трубочка коричневого цвета. От поджога она взмывает, как ракета, в воздух и со свистом мечется по сторонам, пока не догорит.
От неосторожных обращений с «забавными» игрушками случались и травмы. А кто посмелее других пытался выглядеть, выходил на поле нейтральной полосы, нарывался и на мины, от которых не одна коза, которую кто либо пас, подрывалась.
Тем временем в город возвращались эшелоны с вывезенным оборудованием завода, корпуса которого уже отстраивались. Прибыли и уехавшие на восток работники завода. Среди них и мой отец. По цехам размещались станки. В механическом цехе я увидел новые американские карусельные станки, револьверные и фрезерные, на одном из которых мне довелось в 1947 году поработать, производя болты.
Кроме технической помощи во время войны США оказывали, как я узнал, и другую материальную поддержку нашей стране. Отец с работы (он был формовщиком в литейном цехе) приносил яичный и молочный порошки, некоторые виды одежды. По городу разъезжали американские грузовые машины, мотоциклы.
Восстанавливался железнодорожный транспорт. А наш Дебальцевский машиностроительный завод начал выпускать паропутевые подъёмные двадцатипятитонные краны.
И очень жаль, что после той памятной перестройки, когда уже без войны раскололась страна на отдельные государства, наш завод зачах и превратился в развалины, оставив без работы тысячи рабочих, а я, находясь в России, стал на Родине иностранцем, который не может свободно приехать на могилу своей матери и повидаться там со своими постаревшими друзьями.
Но в настоящее время 2010 года с приходом нового руководства Украины ещё остаётся надежда на светлое будущее моей Родины.

Опубликовано 11 Ноя 2011 в 23:26. В рубриках: воспоминания. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика