СТРОГИНО» Архив сайта » Пётр Бычков “ОККУПАЦИЯ - КОНЦЛАГЕРЬ И ЗАЖИВО СОЖЖЕННЫЕ”

Пётр Бычков “ОККУПАЦИЯ - КОНЦЛАГЕРЬ И ЗАЖИВО СОЖЖЕННЫЕ”

 

 

Пётр Афанасьевич Бычков  -  свидетель  массового сожжения людей, которому чудом удалось спастись. При отступлении в 1943 году гитлеровцы сжигали села и многие из них вместе с мирными жителями. Мирные граждане в эти дни ни малейшим образом не могли оказать никакого влияния на ход боевых действий и, естественно, никак в них не участвовали. Это была уже не «война с партизанами», как абсурдно объясняли истребление неповинных мирных граждан, вплоть до грудных младенцев, а - чистейшей воды геноцид. Никакой военной необходимости в уничтожении населения не было. Фашистские  звери подпитывались энергией чистых душ.

  

РАС­СКАЗ ЧЕ­ЛО­ВЕ­КА, БЫВ­ШЕ­ГО СМЕРТ­НИ­КОМ В ПЯ­ТИ­ЛЕТ­НЕМ ВОЗ­РАС­ТЕ

      «В октябре-ноябре 1941 года нашу деревню Новое в Семлевском районе Смоленщины оккупировали немцы. После войны за ней закрепилось название Борьба. Ныне эта местность относится к Угранскому району.

Стали собирать население для отправки в Германию. Под дулами автоматов население погнали в Митино, это в 12 км от нашей деревни. Пригнали,  закрыли всех в сарай без крыши, без окон и дверей. Несколько дней люди провели в этом сарае без воды и еды, из одежды было только то, что одето. У мамы было одето две юбки, она сняла одну, разорвала и накрыла детей, скольких смогла.

Первую партию людей немцы отправили в Германию.  По этому поводу устроили пьянку. По рассказам мамы, ночью пришел староста и выпустил всех из сарая. Сказал: «Бегите». Ночью уходить с детьми непросто, тем более все были очень ослаблены. Конечно, все бежали в свои деревни. Кто был покрепче, помогали ослабленным; кого-то несли на руках, кого-то тащили волоком. Не оставили никого.

Мама с бабушкой Марией Васильевной затопили печку, завесили окна, чтобы не было видно света, и зажгли лучины. Лучины делали из сухой березы, тоненько кололи топором и поджигали. Жили с завешенными окнами, чтобы не бомбили самолеты и не обстреливали из пулемета. Жили под постоянным страхом.

Так  дотянули до теплых дней. Весной началась эпидемия тифа, многие умерли, а тех, кто остался в живых, немцы не трогали, боялись заражения. Мы повязывали белые повязки, и немцы уходили. Питались «тошнотиками» из картошки, не выкопанной и оставленной в земле под зиму. Картошка  была посажена там, где когда-то находилась ферма. И мы, чтобы не умереть с голоду, копали ее, промерзшую. Начнем копать, а немецкие самолеты летят низко над полем и стреляют в нас из пулеметов: кого-то ранят, кого-то убьют. У этих самолетов был очень громкий, пронизывающий звук, их называли «рамы», они вызывали чувство ужаса, кто-то ложился в борозду. Затем добытую с таким трудом картошку мыли и пекли лепешки, упомянутые «тошнотики»; масла не было, соли тоже. Вместо соли использовали калийное удобрение. Позднее вырос щавель, грибы, ягоды, стало легче – день в лесу, ночь дома.

Солдаты армии Белова забрали корову. Раньше можно было выпить кружку молока, разбавленного водой, теперь стало трудней… Еще -  о 1942-м годе. Зима. Выпал снег. Чтобы не угнали в плен, люди прятались в лесу, по следам немцы находили всех. У нас в доме жили раненые солдаты и возле дома тоже. Немцы начали отбирать людей для отправки в Германию, в плен. Пришли за сестрами Ниной и Надей. Я заступился за сестру Нину, а фриц ростом под два метра стоял в дверях с наганом с правой стороны, автомат и плетка в руках. Он бил меня этой плеткой, потом оторвал от сестры и с силой толкнул в угол. А там стоял кованый сундук, сам деревянный, а углы металлические. Об этот угол я ударился головой, помню крик, и кто-то сказал:  «Ну, все, он убит».  Что было дальше, не помню. Мама говорила, что долго был без сознания. На темени была рана. Кто-то снял с иконы рушник и перевязал мне голову, рана зажила. Это было мое первое крещение.

В 42-м мы хлеб пекли с мякиною. В пищу шли башки клевера, щавель, лебеда, крапива, лапник. Опухали от съеденной травы. Попробовали дохлую конину. Многие от такой еды умирали, их возили на кладбище: на повозке, на санках.

 Наш дом стоял на окраине деревни, метрах в 200-300 рос большой дуб. Мама, бывало, напечет лепешек из мякины, клевера, брюквы, бураков.  И меня посылала под дуб отнести эти лепешки партизанам, так как я был маленький и вызывал меньше подозрений. Но немцы засекли, что следы маленькие в лаптях. Выручил наш полицай. Видимо, осталось у него что-то человеческое, или дома были братья и сестры, такие как я. Он стоял у нашего дома на посту днем, ночью не стояли, боялись партизан. Так вот, этот полицай сказал маме: «Спрячь его, немцы придут вечером забирать его или убьют». Мама быстро повела меня к бане. А у бани раньше были кадушки большие. Мама посадила меня под кадушку. Немцы искали меня, бегали в баню, сено и солому кололи штыками. И все-таки кто-то донес, что я дома, через некоторое время тот же часовой предупредил маму, что меня опять придут искать. Наша хата была пятистенка с тремя дверями, я сидел на печке, а полицай говорит: «Пусть бежит через третью дверь, я его пропущу». Почти километр я бежал до деревни. Тогда старостой была Кулина Аленкина. Прибежал к ней, а у нее немцы пьянствуют. То ли они не заметили меня, то ли не до меня было – но они меня не тронули. Кулина загнала меня на печку, дала поесть. Чувство голода было настолько сильным, что заглушало страх.  Так я во второй раз остался в живых.

Опять собрали всех жителей деревни, закрыли в хату к Бакошкиным. В люльке был маленький ребенок, он закричал, его мать стала качать и ругать немцев, кто-то перевел. Немцы схватили женщину и повели в сени, из сеней доносился визг и крик о помощи. Так мы и не узнали, где ее закопали.

В Ломачино немцы расстреляли медсанбат, всех до единого.  Очевидец жил в деревне Ломачино, но сколько я его не спрашивал, уходил от ответа, видимо, было тяжело вспоминать. Это был Меркушов Алексей Васильевич. Мы договорились с ним встретиться по этому вопросу, но вскоре он умер. Встреча так и не состоялась.

Снова уходили лесом кто куда, холодные, голодные под страхом смерти. Всего не опишешь и не расскажешь. Это нужно видеть своими глазами, слышать стоны голодных, ослабленных детей, взрослых раненных солдат. Это жутко и  невыносимо. Несмотря ни на что все жители деревень вынесли это с достоинством и честью. Никто не сдался в плен добровольно, все как могли,  помогали друг другу.

1943–й год. Опять гонят в плен. Остановились в городе Ярцеве. Сколько мы там были, не помню. Здесь нас держали за колючей проволокой под охраной собак. Самым страшным стал март 43-го, когда немцы начали отступать. Как нам удалось уйти, не знаю. Проселочными дорогами пришли домой. Это было 8 марта 1943 года. А 13 марта 1943 года нас, жителей деревни Новое и др.,  загнали в дом и подожгли. Нет слов, чтобы описать это чудовищное злодеяние.

 По всей округе объявили, что будут давать продукты. Собрали и малого, и старого в деревне Новое (Борьба). Здесь также оказались гришинские, шумаевские, ломанчинские, криволевские, федоровские, с Ельни два человека. Находились наши раненые солдаты, которые прятались на чердаках. Все ходячее население построили в шеренгу по четыре человека и погнали протаптывать дорогу до деревни Гришино. Ее сожгли полностью и всех пригнали под охраной обратно. А те, кто не мог идти, старые да малые, находились в деревне  в огороже - колючая проволока в два ряда. Их охраняли часовые. Окна забили, стены обложили соломой. Тех, которые протаптывали дорогу, тоже загнали в эту хату и никого не выпускали.

Примерно часов в шесть подожгли. Мы всей семьей стояли около двери с солдатами, которые хоронились у нас. Часть дома, покрытая соломой, являлась жилой. А во второй половине, во дворе не было потолка и пола, что нас и спасло. Когда подожгли, люди напирали на окна, на двери и попадали под автоматные и пулеметные очереди. Солдаты сказали: «Первого часового сбиваем…». Двери выбили, колючая проволока наклонилась от натиска толпы. Наши солдаты-освободители сбили первого часового, и толпа хлынула кто – куда. В это замешательство и под покровом дыма через второй ряд колючей проволоки солдаты хватали, кто был под рукой, и кидали через проволоку, в снег. Первых убивали, следующие напирали, меня дважды перебрасывали через проволоку, но как мы остались живы – это случай.  Спаслись от огня многие, но их догоняли и расстреливали, а мы первые по дыму ушли. Завеса дыма, видимо, нас спасла.

Собрались мы у дуба. Дуб большой был. Но нас, наверное, заметили. Одна мина разорвалась, потом другая.  Мама нас подняла и повела в «дяди Гришин» лес. Отошли немного, и третья мина разорвалась прямо под дубом, вывернув его с корнем. Так мы в который раз остались в живых. Ночевали в лесу. Лапок от елок наломали и сидели, сбившись в кучу. Нам были слышны крики, стоны, вопли, плач.  Они слышались в округе за десять километров.

 На рассвете послышался шум и голоса женщин на дороге Дуденки-Федоровское. Мама вышла на окраину леса. Там также в белых халатах на лыжах наши разведчики шли. Им сказали, что немцы в деревне Новое сожгли всех людей. Они маме говорят: «Пошли смотреть, может,  кто остался в живых».

Пришли на страшное место. Там картина ужасающая. Живых нет никого. В первой половине, где были пол и потолок, узнать кого-либо было невозможно. А во второй – у кого были обгоревшие ноги, руки, голова… А чтобы их было не узнать, или чтобы они больше сгорели, немцы пособрали в деревне повозки, сани, кадушки, солому и положили на людей, запалив все это.  Очень много людей было на снегу застрелено. Некоторые оставались еще теплыми, умерли от ран. Наша тетя Фруза убежала, метров за 200 лежала убитая, с  исколотой штыками грудью и лицом.

Вот как эти изверги над нами издевались. В Бордюковом дворище живьем бросили семью в колодец.

 Вскоре тут проходила фронтовая воинская часть, наши солдаты увидели зверства немцев, сделали снимки, написали о происшедшем в своей газете. Ушедших до срока из жизни похоронили в двенадцати братских могилах. Местные жители установили временное надгробие, ухаживали за погребениями. А деревня Новое стала называться Борьбой. В честь людей, которые боролись за жизнь. А колхоз тоже получил имя «Борьба».

Память вонзилась в меня на всю оставшуюся жизнь. Травма головы, осколок оставил след в правой ноге, перелом ключицы, и самое страшное  и больное место –  горелое лицо и грудь, как солома горящая летела на тело и горела,  и  догорала. Эта боль невыносимая. И такое же самое страшное – это еще был голод.

Я ничего не выдумываю и не вымышляю, не сочиняю. Всё, что видел своими детскими глазами, то и рассказываю, да еще, что  мама поведала, другие старожилы нашей местности много рассказали. Я сам уже что-то в деталях стал забывать, но стараюсь вспомнить.  Однако очень тяжело вспоминать, я начинаю нервничать и плакать, пить лекарство, 3-5 дней хожу как глумной от этих воспоминаний.

Дорогие товарищи! Вот я живу 15 лет в деревне Фоминское, недалеко от сожженной вместе с 340 мирными  жителями моей деревни Новой-Борьбы. Хочется отдать должное и выразить благодарность за душевную помощь, посильное участие в создании мною частного микро-мемориала рано ушедшей из жизни директору Дома культуры, а затем зав. отделом культуры  Шуненковой Ларисе Владимировне, Настюшенковой Наталье Петровне, председателю Совета депутатов Андрееву Павлу Сергеевичу, бывшему директору совхоза Петрачкову Анатолию Михайловичу, депутату  4-го созыва Ляпченкову Александру Александровичу.

 

 С уважением,  Петр Афанасьевич Бычков

Апрель  2012

Дер. Фоминское, Угранского, Смоленской области

 

        Жуткое потрясение запечатлелось в памяти  Петра Афанасьевича Бычкова. Все эти годы он не может смириться: к нему взывают души невинно загубленных людей. Они исчезли  без следа,  будто их и не было. Чем больше порастают быльём те события, тем острее переживания Петра Афанасьевича. Он сохранил фотографию из газеты  «На штурм врага» той дивизии, которая освобождала их (в/ч 95852). Если бы эта дивизия пришла на полдня раньше, может быть, этой трагедии  не было бы. Бойцы захоронили останки погибших людей, и военный корреспондент сфотографировал оставшихся в живых – тех, кому удалось незамеченными вырваться из пламени и убежать в лес, семь человек.

Сегодня Пётр Афанасьевич  живет одной мыслью: воскресить и увековечить память не только о своих заживо сожженных земляках, а обо всех угранцах, погибших от рук немецко-фашистских захватчиков. И делает все, что в его силах. Построил дом в деревне Фоминское, рядом с тем местом, где когда-то была его деревня, и возле него своими руками,  на свои деньги, сделал частный мемориал «Всем, погибшим в войне» и высадил рядом Аллею в честь заживо сожжённых мирных жителей.

   Спустя почти 64 года благодаря хлопотам Петра Афанасьевича на месте трагедии появился Памятный знак, установленный угранскими властями.

 

Поэт Василий Леонов, также уроженец Смоленской земли,  ребёнком  переживший оккупацию, написал балладу, посвятив её Петру Афанасьевичу Бычкову.

 

                 МНОГОСТРАДАЛЬНАЯ РОССИЯ

 

Многострадальная Россия,

Ты помнишь сорок первый год,

 Когда фашизм, собрав все силы,

 В кровавый ринулся поход?

           

Родимый край мой деревенский,

Тяжел был твой печальный рок.

 Шли немцы по земле Смоленской

 С победным гамом на восток.

 

 Как издевались над народом,

 Повсюду сея муки, смерть.

 Я не могу на то сквозь годы

 Без содрогания смотреть.

 

 Кому мешали жить на свете

 Деревня у большой реки,

 Больные, женщины и дети,

 Беспомощные старики?

 

 Война. Растоптана свобода.

 Март. Сорок третий год.

 Была надежда у народа,

 Что праздник в их дома придет.

 

 В свою победу уж не веря,

 Фашизм с надломленным хребтом

 Творил бесчинства хуже зверя,

 Неся несчастье в каждый дом.

 

 Нацистский способ умерщвленья –

 Сжигать в огне живых людей.

 Их дьявольское наслажденье,

 Бесчеловечье упырей.

 


 Согнали жителей деревни

 В два дома всех до одного,

 До немощной старушки бедной,

 На смерть из дома своего.

 

 Забиты окна без просвета,

 И наглухо закрыта дверь.

 Готов стрелять в упор по детям

 У входа в дом фашистский  зверь.

 

 У стен шуршащая солома

 Под окнами лежит копной.

 Стоят канистры возле дома,

 Вблизи команды ждет конвой.

 

Какая смерть придет? Откуда?

Внутри народ, молясь, притих.

 Еще надеялся на чудо,

Упоминая всех святых.

 

Бушует яростное пламя,

Угаром дышат небеса.

Летят сквозь смерч, преград не зная,

Людей горящих голоса.

 

Смоленщина, моя родная!

Смотри, как дом с людьми горит.

Земля, фашистов проклиная,

От гнева грозного дрожит.

 

Внутри все рушилось, горело.

Спасти дитя хотела мать.

Она своим горящим телом

                                                    Его пыталась укрывать.

 

Стена обрушилась от стона,

От крика женщин и детей.

Кусты, уж тлевшие у дома,

Укрыли выползших людей.

 

Тяжелый черный дым клубился,

 На снег ложился словно креп.

 А в нем мальчишка торопился

 Покинуть ад в свои пять лет.

 

 Он ранен был фашистом в ногу,

 Контужен был, как на войне.

 Живым остался, слава Богу,

 На русской матушке земле.

 

С ним уползли тем дымным следом

На белый свет семь человек.

Потом, любуясь чистым небом,

                                       Спокойно доживали век.

 

 А души заживо сожженных,

 Витают над планетой всей,

 Не сломленных, не покоренных –

 Их двести восемьдесят семь.

 

Великой скорбью над землею

Плывут седые облака,

                                               Где ивы плачут над водою,

Молитвенно шумит река.

 

Там нет крестов, там нет могилок,

Лишь ветер прошумит порой.

Березы с шелестом унылым

Полны трагедией былой.

 

 Когда ж земля в ночи остынет

 И погрузится в скорбный сон

 В Борьбу из родственной Хатыни

 Доносится набатный звон.

февраль 2010

 

Опубликовано 10 Авг 2012 в 20:58. В рубриках: воспоминания. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика