СТРОГИНО» Архив сайта » ИРИНА ОСИПИК “ДВАДЦАТЬ МИНУТ ДЛИНОЙ В ЖИЗНЬ”

ИРИНА ОСИПИК “ДВАДЦАТЬ МИНУТ ДЛИНОЙ В ЖИЗНЬ”

 (МОСКВА ДО, ВОВРЕМЯ И ПОСЛЕ ВОЙНЫ)

Ирина Осипик Одна из моих подружек как-то мне сказала: «Ирина, тебе стукнуло восемьдесят. Наверное, ты много помнишь, напиши хоть про какие-то моменты из событий, которые запомнились, которые могли бы быть интересны и другим людям».

А действительно, подумалось мне, почему бы не напрячь память и не попробовать склеить эти разноцветные черепки в одно повествование.

Начну с далёких дней детства. Каким оно было у москвичей, родившихся в 30-е годы? Очень  разным, многое зависело от уровня культуры родителей. Большинство детей простых семей слонялись по дворам, сами себе выдумывали игры. Дома им «давали ремня» отцы за разные провинности, особенно за разбитые соседские окна. Матери ходили по людям мыть окна и стирать бельё. Книжек в доме не держали, но за «вечёркой» (Вечерняя Москва) ходили ежедневно, и она стопками хранилась в каком-нибудь углу.

Мы относились к другой группе детей, родители которых стремились хоть чему-то их научить – петь, танцевать, красиво декламировать стихи, всегда иметь чистый носовой платок в кармашке, хорошо вести себя в гостях – не хватать со стола сладости и спокойно без слёз уходить, когда пришло время.

Итак, мы все пришли из детства,  а прошло оно в знаменитых «коммуналках». Страшно вспомнить, но это очередь к плите, в ванную, простите, туалет. Вечные звонки в дверь – кому два звонка, кому три, кому четыре. На телефонный звонок бежали сломя голову или все сразу, или никто – надоело!

Может быть, именно поэтому в детстве я любила бродяжничать. Бывало, сяду в трамвай (три копейки стоил билет) и, разъезжая по городу, наблюдала жизнь за окном. Пеший мой путь был от моей родной Мясницкой до Театральной, до Кремля, до Трубной, вдоль Сретенки, где был магазин, торговавший диковинными товарами. Читала: «мясо изюбра», «медвежатина», «фазан», «китовое мясо», «перепела», «глухарь»… Полюбуюсь и иду дальше. Никто и никогда не остановил и не спросил: «Куда путь держишь, девочка? А где мама?» Дома тоже никто не волновался, – ушла, погуляет, есть захочет – придёт. Раз вообще уехала на электричке до какого-то Калистова. Приехала с полными карманами земляники, счастливая. Мама поблагодарила за гостинец, а потом сказала: «Вот этого делать нельзя, в лесу могут быть волки».

Вспоминаю тогдашнюю Москву – милая, уютная. Люди переходили улицу кто где хотел, личных автомобилей не было вообще, ходили только трамваи и автобусы. Доживали последние извозчики. У нас в Кривоколенном переулке всегда стояли извозчики и ждали своих клиентов. Китайцы с длинными косичками сновали по бульварам  и предлагали детям свои разноцветные скрипучие игрушки. Родители им кричали: «Ходя, ходя, иди сюда». Ходя расплывался в улыбке и раскладывал свои чудеса из папиросной бумаги и мячики на длинной тонкой резинке, его мешок опустошался в мгновение ока. Повсюду ходили лотошники в белоснежных нарукавниках и предлагали горячие пирожки с мясом, капустой и бублики с маком.  Тут же продавались газированная вода, стакан чистой – одна копейка, с сиропом – три.

 Наша булочная славилась на всю округу своим горячим горчичным хлебом, горчичным, потому что пекли его на горчичном масле. Через годы его тоже продавали, но его никто не покупал; бабульки говорили: «Не берём теперь, скус ня тот!»

Во многих семьях были домработницы, которые убирались, стирали, гуляли с ребёнком. Готовить им чаще всего не доверяли – то в куриный суп навалят жареного лука, а в мясной бульон «ложили» свиного сала с чесноком. Получали они пятьдесят-шестьдесят рублей в месяц, а если семьдесят, то это считалось очень хорошо. Образование их было всего два-три класса, читать почти не умели, но от хозяев в конце месяца всегда требовали подарки – чулки, сорочку, духи, головной платок. Благодарили они своеобразно – прижимали подарок к груди и говорили: «Мерси, мерси, мадам, мерси».

Наша первая нянька была Лиза, краснощекая, уверенная в себе девица. Вбивала нам в голову какие-то дурацкие частушки и свой особый «фольклор» вроде:  «Шёл Хрен, нашёл хрен и думает Хрен: “А нахрен мне Хрен?” Взял Хрен за хрен и выбросил хрен нахрен».

 

Она сажала малышку сестру в кресло, привязывала её кушаком и не отпускала пока та не повторит стих с выражением: «Сёл Клен, насёл клен и казял: «Наклен мне Клен?..» Мама, когда услышала этот урок русской словесности, сразу же эту Лизу уволила. За ней к нам пришла бывшая танцовщица знаменитого ресторана «Яр», Екатерина Буверт, красавица и умница. Она нам пела: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги и вино, а без денег жизнь плохая, а без денег ничего», – и приплясывала с сигареткой в зубах. Как нам с ней было хорошо!

По вечерам наша Мясницкая являла собой удивительное зрелище – вся публика выходила на прогулку. Знакомые раскланивались, мужчины чуть приподнимали шляпы. У нас в парадном стоял старенький швейцар и у незнакомых ему людей всегда спрашивал, к кому они идут и на какой этаж. Дворник, его звали Леон, как волчок суетился целый день, всем помогал и гнал извозчиков, если они стояли во дворе слишком долго. В праздники он ходил по квартирам и получал стаканчик вина и пару пирожков.

Наш милый, любимый бульвар «Чистые пруды» власти как-то особенно лелеяли – сажали молодые липы, цветущие кусты, огромное количество цветов, а в самом пруду всегда плавали белые лебеди. Этот бульвар выпестовал сотни, а, может быть, и тысячи местных детишек.  Пожилые немки, реже француженки, гуляли там с группками деток, пяти-шести лет и без умолку лопотали с ними, только по-немецки, только по-французски.

Я ходила в группу француженки, жившей неподалеку – Марьян Франс Амбра. Мама с ней дружила и даже потом устроила её к себе на работу в «Совфрахт», где требовалось знание иностранных языков. Я часто оставалась у неё и любила наблюдать, как она занимается с артистами Большого театра, особенно с Еленой Климентьевой Катульской, которая, мне казалось, была похожа  на черноглазенькую птичку. Боже, как она пела! Часто мадам Амбра сажали в автомобиль и куда-то увозили. Оказалось, что её увозили в Кремль, где какие-то высокие чины тоже брали у неё уроки. Потом, она говорила, если бы не эти уроки, то её, бывшую фрейлину Двора Его Величества, арестовали бы и сослали в Сибирь. Но кто-то «там», наверное, пожалел эфемерное, изящное создание природы и разрешил ей жить. Она счастливо дожила до девяноста лет.

Помню, как часто по утрам очень опрятные молодые девушки в белых фартучках разносили по квартирам горячие французские булочки, сыр, сосиски и свежий творог в коробочках. Молоко нам привозила «наша молочница» Лена. Многие москвичи тогда считали, что детей нужно поить молоком только «от одной коровы», а «смешанное молоко» не полезно. А корову ту звали «Лялька», вот, значит, мы все «Лялькины дети». Смешно? Очень смешно, но так было.

Врачи были только мужчины, высокие, значительные, в золотых пенсне. Руки мыли тщательно, до и после. Диагноз ставили на месте и никогда не ошибались. К нам приходил врач по имени Сперанский. Потом несколько раз звонил и интересовался: «Ну как ваша девочка, выздоровела? А лекарства ещё дня два-три продолжайте принимать».

Сорок лет отец проработал в газете «Известия». И в 30-е годы был знаком с небезызвестным Карлом Радеком. Они были даже дружны, и мы все иногда ездили к нему на дачу, на Сходню. Я дружила с его дочкой, которая была чуть старше меня. Мы наслаждались беготнёй по зелёному участку, игрой в салки и пряталки. В доме был страшный беспорядок, а Карл Радек всё время что-то терял, особенно, когда ему нужно было срочно куда-то ехать. Помню, он кричал жене: «Роза, ну куда подевались мой галстук и гамаши, не ехать мне же на совещание голым?!» Мы кидались на пол и ползком исследовали все щели. Потеря, наконец, находилась, и мужчины уезжали на свое совещание.

Не ведаю, конечно, из каких источников Карл Радек черпал свои сведения, но он много знал то, чего не знал никто. Как-то мама сказала отцу: «Миша, ты знаешь, что мне сказал Карл? Он сказал, чтобы я не плакала и не сокрушалась, что не могу увидеться с Ядей (её родная сестра Ядвига тогда жила в Литве). Он сказал, что очень скоро границ у нас с Литвой не будет, и все будут свободно ездить туда». Отец сказал, что Карл фантазёр, но рассказывать об этом никому не следует.

Наступил чёрный, 1937 год. Пачками арестовывали людей и увозили в товарных вагонах, кого на Север, кого на Восток.  Помните, я собирала землянику на станции Калистово? Мимо меня мчался товарный состав, из маленьких окошечек торчали сотни махающих рук. Я думала, что они машут мне и радостно махала им в ответ. Но это было не мне – они так прощались с жизнью… Арестовали, судили, а потом и расстреляли Бухарина Николая Ивановича. Отец рыдал, он говорил маме: «Тоня, ты не представляешь, какого человека уничтожили! Это был лучший человек в России, а, может быть, и на земле. Карла Радека, что явилось удивлением для многих, не расстреляли, а только сослали туда, откуда не возвращаются. Отец ждал ареста со дня на день, а мама (тогда все так делали) насушила ему мешок чёрных сухарей и приготовила узелок с бельём. Странно, но никто за ним не приходил. Я долго раздумывала, почему так, и только потом догадалась: его побоялись брать только потому, что его родная сестра, Клавдия Трофимовна Ягунова, в течение пяти лет была личным секретарём-телефонисткой Ленина и работала в Кремле до самой его смерти в 1924 году. Только это и спасло его, я больше чем уверена.

С Кремлём тётю Клавдию связывала и её неугасшая любовь к одному человеку. Известно, что Иосиф Сталин, сам веснущатый и рябой, ненавидел красивых мужчин и как-то раз сказал: «Красавцы нам не нужны». Уж не по этой ли причине кремлевская коса с каким-то остервенением стала выкашивать самых красивых, самых статных и умных? Так исчез известный кремлевский красавец, грузин, синеглазый Авель Енукидзе. Клавдия и Авель были влюблены друг в друга и однажды как-то расчувствовавшись, она призналась мне, что они даже… целовались.  При этом она сжимала кулачок, и из глаз её стекала слезинка. Его портрет висел в её комнате до самой её смерти.

Да, наверное, правда, что любви все возрасты покорны. Когда мне было восемь лет, я была влюблена, как мне казалось, в самого красивого человека в мире. Это был мамин начальник на работе. Я до сих пор помню его имя – Болеслав Амброжис. На какой-то праздник он подарил мне коробку с шоколадными конфетами и книгу Киплинга «Маугли». Она и сейчас лежит в моём шкафу. Мама говорила, что Болеслав Викентьевич владеет несколькими иностранными языками. Мне это было трудно понять, как так можно. Его тоже арестовали, он исчез и никогда не вернулся. Вместо него прислали какого-то Василия Будкина, маленького, рыжего, с выпученными глазами человечка. Теперь любоваться  было не на кого. А хотите знать, как выглядел Амброжис? Найдите и посмотрите на лучший фотопортрет Оскара Уальда –  изысканный франт, красавец, бедолага. Исчезли такие же бедолаги и из нашей семьи, вдруг, не совершив ничего плохого, образованные, умные, даже не успев оставить потомство. От таких же десятков и сотен тысяч (а говорят и миллионов!) нам всем остался лишь Соловецкий Камень! Пожалуйста, прочитайте последние две страницы повести Алексея Толстого «Князь Серебряный». Это пророческие слова гения, пожалуйста, прочитайте!

Подкрался 1941 год, и навалилась на нас война. Абсолютно не верно, что война упала на нас, как снег на голову. О предстоящей войне говорили все. Даже самая секретная информация просачивалась в народ. Повсюду стоились бомбоубежища. У нас в доме, Мясницкая, 15, было такое бомбоубежище, и все знали, куда бежать в случае сигнала тревоги. По радио пели: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов».  Мальчишек-десятиклассников  учили стрелять, а девочек перевязывать раны и накладывать шины на переломы. Этого мало? Ах да, ещё грибы! «Грибы – к войне», всегда так говорили. В начале июня 1941 года я проезжала на трамвае мимо Сретенского бульвара, вижу,– масса людей там копошатся. Сошла, смотрю – все собирают грибы какие-то. Спрашиваю: «Что это за грибы?»  «Это шампиньоны, – отвечают, съедобные. Собирай, девочка». Я не стала собирать. Меня объял какой-то холод, марашки поползли по щекам. Мне показалось, что это не грибы, а умершие дети и я бросилась прочь.

Обилие грибов отмечалось тогда повсеместно. Я сама видела их на дачных участках в Малаховке,  причём это были белые, хотя в июне белых грибов не бывает. Известен факт, когда шампиньоны тогда вдруг пробивали асфальт и группками вырывались на волю. Так было в центре Москвы вокруг Манежа, и об этом недавно напоминали в одной из телепередач. Чудовищно!

Все, наверное, смотрели телесериал «Вольф Мессинг» (я считаю этот фильм гениальным). Вспомним, как великий маг Вольф Мессинг сказал Сталину: «Я вижу танки на улицах Минска, много танков. Это – война!» Сталин спросил его: «А когда начнётся это война?» «Скоро, совсем скоро, 22 числа», – ответил Мессинг. И война действительно началась 22 июня, а закончилась, как он и предсказал, 9 мая 1945 года.

Я лично видела Вольфа Мессинга и даже ассистировала ему на одном из его выступлений в Москве. Признаюсь, он не нашёл меня отличным ассистентом.  Он сказал, что ему трудно читать мои мысли и, более того, раз даже прошипел: «С вами невозможно работать!» Я разнервничалась, потом собралась и, всё же, два-три задания зрителей нам удалось выполнить безукоризненно. Потом он говорил, что не всех людей он одинаково хорошо «слышит  телепатически» и, как оказалось, я одна из таких. После того, как задание было выполнено, я должна было громко на весь зал прочесть, что данный зритель написал в своём листке. Следовали аплодисменты, и Вольф Мессинг радовался несказанно. То напряжение, которому он себя подвергал, было ужасным. Мне казалось, что он буквально старел на глазах, а мозг его мог разорваться в любую минуту. Всю жизнь он мечтал о собственной лаборатории, где бы он мог исследовать тайну дара, полученного им от природы. Но ни Гитлер в своё время, ни Сталин потом (хотя оба, вроде, и обещали) так и не дали осуществиться этой его мечте. А я вот думаю: «Может это и хорошо?» Природа и так открыла человеку тысячи сокровенных тайн, так пусть хоть эта останется в самом тайном её тайнике. В антракте несколько человек окружили Вольфа Мессинга и спросили: «Вольф Григорьевич скажите, как это получается, что вы видите будущее, то, что ещё только случится в будущем?» Точно помню, он ответил: «Не спрашивайте как! Скажу вам честно и откровенно – не знаю сам, просто вдруг идёт ко мне такая информация…»

Разрешу себе маленькое отступление. Рылась я как-то, как сумасшедший крот, в знаменитой библиотеке «Митчелз Лайбрери» города Глазго и вырыла перл: шотландского поэта Томаса Лермонта Михаил Юрьевич Лермонтов считал своим предком. Написано, что в народе его звали Томас де Раймер, то есть «Томас-Сочинитель», и что развалины его замка в Эрлстоне, графства Бервикшир и сейчас можно видеть. Кроме поэтического дара этот Сэр Томас  (он носил титул Рыцаря) обладал ещё даром предсказывать будущее. В книгах значится, что он точно предсказал смерть короля Александра, упавшего вместе со своим конём с утёса. Он видел и записал в стихах победоносную битву шотландцев с англичанами при Баннокберне, которая произошла через семнадцать лет после смерти поэта. Но самое удивительное его предсказание касалось объединения Англии и Шотландии в одно государство, первым королем которого станет молодой шотландский принц. Да, всё именно так и произошло в 1603 году, но только через триста лет! И действительно, первым королём нового государства стал сын шотландской королевы Марии Стюарт. Думайте, что хотите – «пища для размышления» подана…

Итак, шёл второй год войны. В эвакуации в Горьковской области, в районе станции Таншаево, в поселке Сява, мы с моей сестрой чуть не умерли от какой-то страшной формы кори. Много детей тогда умерло, но мы как-то выжили. Помню, с температурой брела я на местные болота и из-под снега выкапывала синими пальчиками замерзшую клюкву. И её мы давили, заваривали кипятком и пили. Я не боялась за себя, я боялась, что сестра может умереть, ей шёл тогда третий год, и вот такой способ спасения я придумала. Местные сказали тогда: «Вы выжили, потому что вы москвичи, вы сильнее нас. Все наши дети погибли, потому что родились в тайге среди болот и с рождения дышали их смертельными испарениями».

Одно яркое воспоминание связано у меня с эвакуацией. Где-то в районе станции Таншаево тогда располагался небольшой лагерь немецких военнопленных, и нашу учительницу немецкого языка попросили приехать туда переводить. Я умолила её взять меня с собой, и мы поехали на грузовике. Лагерь произвёл на меня странное впечатление. Это была площадка, огороженная высоким забором, в котором зияли огромные щели. Было видно, как пленные сидели, стояли, что-то мастерили, разговаривали.

Вижу, к забору подходят наши деревенские женщины, человек пять-шесть и через щели в заборе протягивают пленным кто – хлеб, кто – вареную картошку, кто– горсть клюквы. Клянусь, я это видела! Они не думали, что эти солдаты могли быть убийцами их сыновей, мужей и братьев,  они думали, что ведь они тоже чьи-то сыновья, мужья и братья, и пусть их матери и их дети испытают счастье встречи с ними. Пленные с благодарностью брали эти скромные подарки и кланялись, кланялись, кланялись… У меня потекли слёзы, я отошла от забора.

Если следующий мой рассказ попадётся в руки Леонида Млечина, замечательного политолога и комментатора, я буду очень рада. Его обширные знания событий Великой Отечественной Войны поражают меня и, тем не менее, я позволю себе одну небольшую поправку. Он может об этом и не знать, так как не бродил по Москве летом и осенью 1941 года, как некоторые девочки, которые хотели всё видеть, что творится в городе: куда и зачем гонят столько скота по улицам, почему на Театральной площади уселись немецкие самолёты со свастикой? Почему около здания НКВД весь Лубянский проезд был усеян чёрным ковром из полусгоревших листов? Я посмотрела вверх – в небо неслись именно из этого здания эти листы, а потом с ветром разлетались во все стороны, но самое страшное было то, что многие улицы в центре города перегораживались сваями из рельсов крест-накрест. Я спросила: для чего это? Мне ответили, что это заграждения против немецких танков, чтобы они не прошли к Кремлю.

В моей детской голове не укладывалось: «Как, ведь война началась только что, а их танки уже подходят к Москве? А где же наши танки, наши солдаты?»

Знала бы ты тогда, детка, Ирина Михайловна, что ни того, ни другого не было, целых пять армий наших солдат было окружено под Вязьмой и «взято в котёл» и ещё две армии на Брянском фронте, и потом уничтожено с воздуха. Шестьдесят пять лет по лесам и болотам собирают их бренные безымянные кости потомки, и не видно этому конца… Маршал Жуков писал об этом так: «Большая часть войск Западного фронта попала в окружение, и пути на Москву стали для противника ничем не прикрыты». Маршал Будённый: «У нас 24-я и 32-я армии разбиты и фронта обороны просто не существует». Адольф Гитлер: «Сегодня, десятого октября, могу совершенно определённо сказать, что противник разгромлен и никогда более не поднимется»!

Стали поговаривать, что немцы совсем близко подошли к Москве и отрезали нам все пути, так, что бежать некуда. Потом стало известно, что свободна одна единственная дорога –  на Горький, но и её немцы бомбят.

Вы совершенно правы, Леонид Млечин, сказав, что паника началась с того, что власти решили раздать населению бесплатно крупу и муку. Наша нянька принесла целый подол этой крупы и сказала, что этого теперь нам надолго хватит. Но, поверьте, настоящая паника началась не от этого, а оттого, что рупоры радио, висевшие в Москве повсюду, намекнули (и даже больше, чем намекнули) о возможности сдачи города. И вот, как это было: наш великий диктор (мы потом прозвали его «доморощенный Демосфен») Юрий Левитан своим бархатным баритоном прочитал какой-то очень патриотический текст, который заканчивался словами: «С ПОТЕРЕЙ МОСКВЫ НЕ ПОТЕРЯНА РОССИЯ!» Эти слова Кутузова стали рефреном ко всем передачам. Москва загремела: «Слышали? С потерей Москвы не потеряна Россия, – ведь так сказал Кутузов перед сдачей Москвы Наполеону! Так что это значит – уходим?» Прибежала взмыленная мать: «Собираемся, Москву сдают ни сегодня – завтра; собираем вещи, самое необходимое, валенки не забудьте, метрики, справку, что отец ушёл на фронт, ах, да, его скрипку, Гварнери, всё-таки! А, чёрт с ней, кому она там нужна!» Мои тётки, одна из которых, как я уже сказала, была секретарём Ленина и членом Компартии с 1918 года, твёрдо решили остаться и сказали: «Нас немцы расстреляют, но умрём здесь!»

Это было 15 октября, а шестнадцатого Москва двинулась по дорогам на Восток. Что творилось на вокзале, откуда поезда шли на Горький, описать никакой возможности нет – это был буквально муравейник из обезумевших людей.

Я более двадцати лет проработала в Госкомитете по Радиовещанию и Телевидению вместе с Юрием Левитаном. Мы обедали в одной столовой и, вероятно, сидели даже за одним столом, но ни разу мне благая мысль в голову не пришла спросить его: «Юра, как вы могли прочесть тот текст?! Кто его сочинял, кто вручил его вам? Вы хоть подумали о последствиях?» Должна сказать, что ни тогда, ни после, ни один диктор Московского радио не имел права самолично вычеркнуть из текста ни единого слова (я это знаю!). Это могло быть оправданием Юрия Левитана.

Не могу ни упомянуть об одном знаменательном событии, очевидцем которого я была. Кто это видел, тому сейчас лет восемьдесят, а может и больше. Чтобы увидеть это, нужно было тогда жить в Москве и очутиться на Садовом кольце. Я очутилась. Я видела шествие немецких военнопленных по Москве в июле 1944 года. Кто-то сказал: «Вы видели, как немцев гнали по Москве?» Протестую, их никто не гнал, они шли сами, дисциплинированно, спокойно. В первых рядах шли генералы и офицеры.  Все одинакового роста, чисто выбритые, совсем не жалкие. Грустные и понурые шли солдаты. Кто-то вскидывал голову и секунды две смотрел на красивые здания с великим удивлением. Им говорили, что вся Москва лежит в развалинах от бомбежек германской авиации, а увидели прекрасный город. Наверное, разные люди по-разному описали бы своё впечатление от этого шествия. Мы стояли по тротуарам и с замиранием сердца взирали на наших врагов, уничтожавших всю нашу страну, весь цвет нашей нации. Хотелось бы вырваться из толпы и вцепиться им в горло? Представьте себе, нет, не хотелось. Хотелось бы им крикнуть: «Что, капут, сволочи?!»   Нет, но думалось: «Вот, как мы с вами свиделись! Зачем вы пришли к нам? Кто вам сказал, что вы победите нас быстро и легко? Да вы хоть раз видели карту этой страны, хоть представляете её размеры? Вы хоть знаете, что такое тайга, тянущаяся на тысячи километров, где минус сорок и минус пятьдесят – обычная температура? Вот вы теперь, пленные, идёте, а мы смотрим на вас и нам за вас стыдно, именно стыдно».

 

Киноплёнка запечатлела это событие на век, и все не раз видели это по телевизору. Не знаю, кто и что думает, а мне каждый раз опять стыдно за них, стыдно… Нация, которая дала миру столько гениев во всех областях могла опуститься до неслыханного варварства и жестокости. Думаю, что, создав лучшую и наимощнейшую армию в мире в техническом смысле, гитлеровцы не забыли ещё и вооружить её не менее мощным оружием – звериной ненавистью к себе подобным, желанием подчинить их, а потом и уничтожить всех, всех, всех!!

    

О дне Великой победы 9 мая 1945 года написано тысячи воспоминаний, и я не могу ничего добавить. В моём хилом словаре нет достойных слов, чтобы описать величайший праздник Человечества. Разве можно описать состояние всеобщей безбрежной радости, когда потоки слёз льются из глаз, измученных войной людей! Разве можно положить на бумагу состояние сердца, которое может разорваться просто от счастья? Совсем чужие люди обнимались как родные и причитали: «Боже, неужели этот ад кончился?» Людей в военной форме хватали и качали до изнеможения, какие-то иностранцы что-то кричали и пили вино прямо из бутылок, поливая остатками свои головы. Все валили на Красную площадь, чтобы там сильнее выплеснуть свои радость. Небеса разрывались от трассирующих пуль, от вопля людей, а я стою в оцепенении и чувствую всё, как сон, как фильм, прижалась к стене Елисеевского магазина и не шелохнусь. Я всё-таки проснулась или очнулась, когда кто-то протянул мне булочку, пахнущей корицей. Этот запах идёт за мной по пятам шестьдесят пять лет… «Боже Великий, если Ты где-то есть, сделай так, чтобы подобный «праздник со слезами на глазах» больше нигде и никогда не повторился!

В Москве тогда шёл сумасшедший фильм «Песнь о России». Американцы создали его, потрясённые подвигом нашего народа и подарили нам, а лейтмотивом к фильму сделали Первый концерт Чайковского. Это было грандиозно! Да, кто бы усомнился, что Первый концерт и есть истинный гимн России, гимн, перед которым хочется встать и обнажить голову. Но километровые очереди всё же выстраивались на «Большой Вальс», который люди смотрели по пять, а то и десять раз. Этот фильм стал нашей новой религией, а Иоганн Штраус – музыкальным богом. Через много лет читала в газете, что наш корреспондент в США Мэлор Стуруа навещал главную героиню фильма Милицу Корьюс и приносил ей розы и любовь её многочисленных поклонников в России.

    

Как приливная волна в океане стали возвращаться измученные москвичи из эвакуации, многие из которых вместо своих домов находили лишь засаженные кустами «скверики». Не скажу, что их было много. Часто сброшенные бомбы не разрывались, и мы с благодарностью думали о тех немецких рабочих, которые их производили нам на спасение. Москву чистили, мыли, скребли, к чему привлекались и военнопленные. Так, они надстраивали два этажа дома на Чистых Прудах (за театром «Современник»). Помню, как они что-то насвистывали и громко смеялись. Чему? Да, наверное, просто тому, что остались живы, что скоро поедут домой, что их «руки-крюки», привыкшие только держать орудие убийства, теперь должны держать мастерок и идеально класть кирпич, а, может быть, потому, что, вдруг увидев проходящую мимо красивую молодую девушку, сердце екнуло, и губы выдали соловьиную трель. Я точно знаю, куда спешила эта девушка. Она спешила в военный госпиталь, где она ежедневно помогала сотням раненных наших бойцов.  Невыносимо было видеть этих искалеченных войной ребят, и молодые школьницы их кормили, причесывали, читали им стихи, писали письма их родным под диктовку, говорили им самые добрые слова, которые только могли придумать. Их улыбка была самой дорогой наградой за этот труд.

    

В Москве по-прежнему были карточки на продукты, но вот самих продуктов не было. Американцы снабжали нас пшённой крупой и яичным порошком, из которого мы делали омлет на воде, тем и спасались. Олифу добавляли в картошку, она страшно горчила, и печень болела, но ели. В кипяток бросали крупинки сахарина и называли это «чай». Когда мы увидели кусочки сахара, я остолбенела, а моя маленькая сестра не притронулась, она не знала, что с этим нужно делать. А вот недавно мы праздновали её семидесятилетие, и на столе у неё были три огромных торта и две коробки шоколадных конфет. Но разве это не чудо, что мы дожили до таких времён?!

 

После войны мне довелось побывать на концерте Александра Вертинского. Воистину великий артист! Его красивые руки, усыпанные бриллиантами, прекрасно иллюстрировали то, о чём он пел. А пел он о гибнущих на собственной родине друзьях:

«Молись, Кунак, в стране чужой

Молись, Кунак, за Край Родной

Молись за тех, кто сердцу мил

Чтобы Господь их сохранил».

 

Слушала великих чтецов (увы, жанр ныне утрачен) – Яхонтова, Остужева, Журавлёва, моего обожаемого Эммануила Каминку, Сурена Кочаряна, знавшего всю «Илиаду» наизусть, Василия Ивановича Качалова, мхатовца, блиставшего толстовским «Воскресеньем». На сцене Большого театра, где мне довелось проработать семь лет, я слушала царицу вокала (она и без вокала царица!) Монсеррат Кабалье,  и чудо – необъятное Лучано Паваротти с его огромным белым платком в руках. Зачем? Да так, маленькая декорация! Ругаю себя, что не вела тогда дневника, и ускользнули из памяти имена десятков и десятков великих певцов и танцовщиков, которые, боюсь, больше никогда не повторятся. Мы как-то спросили у Ивана Семёновича Козловского: «Почему вы так поёте?» Он ответил: «Наверное потому, что раньше я никогда не ездил в автобусе, метро, поезде. Мы ездили на лошадях, сами косили сено, любовались звёздами, вдыхали аромат родных лесов и полей, слушали пение птиц и колыбельные, которые пели нам наши матери и бабушки. Отсюда и голос!» Точно знаю, что в Шотландии, в городе Глазго, в восьмидесятые годы было общество поклонников певца. Они собирались и часами слушали его волшебный голос, увы, в записи, конечно. А основала это общество старая шотландка Барбара Уилсон, разводившая в своём доме потрясающие лилии и орхидеи. Я рассказала Козловскому о Барбаре Уилсон, и я знаю, что он ей написал тёплое письмо.

Мы с мужем несколько раз ездили в Переделкино, повидаться с Корнеем Ивановичем Чуковским, чтобы показать ему, как продвигается работа по переводу на английский язык его «Тараканища», на что он с трудом, наконец, дал своё «добро» (он считал, что его сказки невозможно переводить вообще). Мы часто вчетвером (чётвертой была его соседка по даче знаменитая Рина Зелёная) гуляли по дороге вдоль дач. Корней Иванович, помню, говорил, что покупает различные издания перевода на английский книги Солженицына «Один день Ивана Денисовича», а теперь вот засядет и будет сравнивать, какой из переводов самый удачный. Нам посчастливилось присутствовать на знаменитом «костре Чуковского» и мы, как все, собирали по сто шишек «с носа» за вход. Как они трещали на этом костре! Дети декламировали стихи Чуковского, а он, смеясь, подсказывал им места, где они путались. Как было весело! Потом все плясали, как говорится «кто во что горазд», а после детей угощали разными сладостями.

Не верится (даже мне самой!), что с Аркадием Исааковичем Райкиным мы тоже не раз встречались перед его гастролями в Англии, где он выступал с одним английский артистом со своими знаменитыми миниатюрами. Мой муж репетировал с ним его выступление, а я исправляла ему некоторые звуки. Его жена Рома часто входила к нам и смеялась, что у такого мастера разговорного жанра не получались какие-то там звуки. Он отвечал, что это не просто звуки, а английские звуки! По приезду, он позвонил нам и сообщил, что его выступление прошло успешно.

Если спросите, переживаю ли я о чём на склоне лет, а как же, конечно. Переживаю, что нет больше тех истинных неспешных москвичей, что снимали шляпу друг перед другом, что целовали руку дамам, когда приходили в гости, когда мы могли безбоязненно открывать двери всем на первый же звонок. Переживаю, что нет теперь детского рая, что назывался «Дом пионеров», где дети получали буквально «путёвку в жизнь»  и для многих их занятия потом становились жизненной профессией.  Я лично там занималась в астрономическом кружке и страсть к астрономии и познанию мира пронесла через всю жизнь. Хочется крикнуть на весь свет: «ВЕРНИТЕ АСТРОНОМИЮ В НАШИ ШКОЛЫ! Упразднив её – царицу всех наук – вы лишили детей возможности мечтать, фантазировать, познавать Вселенную, общаться на культурном уровне.

Слава Богу, наконец-то открылся Московский планетарий. Мне кажется, что каждый человек, особенно школьник, должен  побывать там.

Я на пенсии и уже давно. Чем спасаюсь? Чтением, конечно. Конспектирую то, что поразило, потрясло, то, что не знала ранее. Стыдновато маленько, что поздно приобщилась к чтению и изучению великой книги, называемой Библией, подаренной мне администрацией Большого театра «за хорошую работу». Благодаря Евангелиям научилась читать «между строк» и составила для себя исторический образ Великой и сложной Личности, которую потом люди назвали Христос.

 Самые драгоценные в моей библиотеке это книги Плутарха, Гомера, Светония Транквилла, Иосифа Флавия, которого купила за 40 рублей в подземном переходе на Тверской. Спросила у молодого продавца: «Почему такая цена?» Парень пожал плечами. «А знаете, юноша, что в Риме император Тит, сын Веспасиана, воздвиг ему памятник из чистого золота?» На что юноша ответил: «Ну и что!» А вы знаете, что император подарил ему своё родовое имя – Флавий?» Ответ был: «Подумаешь, это было давно». Вот вам современные циники с пустой душой, с пустыми глазами. А действительно, это было давно, почти две тысячи лет назад, когда умели ценить гениев. А вот теперь их красная цена– сорок рублей! (Это я так, к слову).

Скажете: и только то? Нет, конечно. Страниц убористым почерком не хватит, чтобы перечислить великие имена, подарившие людям свои знания, но отмечу особенно любимых, высокочтимых – это Плутарх, Мишель Монтень, Платен, выдающийся врач XIX века, призывавший людей «жить умеренно и никогда не отягощать своего желудка».

В книжном шкафу всегда на страже стоит любимый наш историк Соловьёв, всегда под рукой, если срочно понадобится.  Посещая как-то зимой Новодевичье, увидела на его заснеженной могиле огромную охапку красных гвоздик. Сердце прыгнуло от радости  – да, заслужил! Вспомнилось, что в Лондоне в Вестминстерском Аббатстве из тысячи надгробий только на одном лежали свежие розы. И кому же? Читаю: «Чарльз Диккенс». Кланяюсь тебе в пояс, дорогой и любимый Чарльз Диккенс, который, казалось, писал собственной кровью свои книги о детях…

И всё же, что делать, если не спится? По своему опыту знаю – лучшее снотворное – это сказки-притчи «Лидера Эстетов и Апостола Красоты» Оскара Уайльда, которого лучше читать (сами понимаете) в оригинале.

Закончу своё эссе всё-таки самым прекрасным, что подарила жизнь, природа, Бог, если хотите, людям. Это звёзды. Во все тысячелетия своего существования люди любовались ими, поверяли им свои горести и радости, наблюдали за их движением, мечтали: «а вдруг из глубин Вселенной до нас донесётся «их» еле различимый позывной»….

Сейчас мы с вами являемся свидетелями невиданного астрономического бума: Земля буквально вся ощерилась несметным количеством  телескопов, пронизавшим огромные космические пространства на сотни миллионов световых лет. Исследуются планеты других солнечных систем, многие из которых так похожи на наши! Но вот пока никто нам не крикнул: «Ау, Разумные, мы здесь!» Наши же радиосигналы пока, увы,остаются без ответа. Но, всё же, ждём-с!

Не могу не похвалиться: передо мной сокровище – фото Галактики “М-104”, её ещё называют “Сомбреро”, супергигант, суперчудо, суперкрасавица, несущая в своём лоне более 800 миллиардов звёзд! Свет, идущий от неё, буквально слепит глаза, хотя она и отстоит от нас на 28 миллионов световых лет. Кто же этот искусный фотограф, который «сфоткал» это чудо, а также сотни других галактик, созвездий и звёздных туманностей, которыми буквально упакована вся Вселенная? Это всё «сфоткано» (запомним!) летающим (орбитальным) телескопом «ХАББЛ». Ох, если бы знал Сэр Эдвин Хаббл, что когда-нибудь его аппарат будет так «фоткать»!

А впрочем, если пожелаете узнать 28 миллионов световых лет это сколько, то посчитайте, сколько секунд содержится в одном миллионе лет, потом умножьте это дикое число на 28, а потом, всё что получилось ещё умножьте на 300.000 километров – столько километров (так утверждают наши физики, хотя, возможно, что «тамошние» физики с этим не согласны) луч пробегает в секунду.

 

Кстати, полагаю, что никто не будет считать такие космические расстояния в километрах. Для этого существуют ПАРСЕКИ или, на худой конец “AU” (ЭЙ-Ю) – это астрономическая единица, обозначающая расстояние от Земли до Солнца.

Пожелаю всем успехов, и обязательно пишите свои воспоминания, когда вам стукнет восемьдесят.

Уверена – обязательно стукнет!

  

Опубликовано 11 Окт 2012 в 11:28. В рубриках: воспоминания. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика