СТРОГИНО» Архив сайта » Юрий Лесков “Оберег, Друзья, Печорин”

Юрий Лесков “Оберег, Друзья, Печорин”

ОБЕРЕГ

 

    «Напишу я, напишу на своей бумаге, напишу…» – думал я, засыпая в глубокой теплой луже, в которую упал, ни  о чем не думая, лишь бы лежать, лежать, не двигаясь под могучим дубом, любовно  поглаживая   дубовый  листочек, лежавший у меня на сердце,  согревая   душу обещанием, что и на этот раз  все пули и осколки пролетят мимо, мимо – раз он со мной. Нажевал сахару и  любовно смазал листочек сладкой слюной. 

Дуб нежно шумел роскошной листвой, лаская мой такой долгожданный сон и  одеревенелые  ноги от бесконечного перехода, который, казалось, никогда не кончится, словно начальство задумало совершить кругосветку.

Мама, Мама!…хотелось протянуть к ней руки, – только она может меня пожалеть и сжать бы мне такие ласковые ладони папы. Единственный, кто защитит от всего и от всех. Но как далеко вы от меня, и увижу ли я вас когда-нибудь? Не дойти, может, листочек поможет? На него одна надежда –пока  зеленый.   Зеленый ли  он еще? – хотелось посмотреть. А если уже – нет?! Зеленый,  Зеленый! Зеленый!!! Милый ты мой!   Потерпи еще, потерпи…  А сколько?.. Кто знает, кто вершит наши судьбы?  И как он задумает повернуть их. Дожить бы до девятнадцати. Вот они рядом: два дня! И письмо мамочке.

Напишу, напишу, пусть не верят, что с нами случилось, когда мы плыли ломать немецкую оборону. Конечно, рассказать не поверят те, кто не был с нами. Да я бы и сам не поверил. Даже во сне я все думал о том случае и видел его. Обеднеют люди, если не узнают, что еще есть на земле и на воде у нас неизвестные пока даже науке создания. Как хочется жить и все увидеть и чтоб  владели все люди всем этим. Как богата наша земля. Как хочется жить. Нет, это не сон: как проснусь и снова встречу его – это чудище –чует мое сердце. Если встречу, значит, так оно и есть на самом деле. Сколько тайн еще на свете!

Если зеленый, то …то, значит я в самом деле  живым пока  останусь, а это так здорово, так хорошо. Как обрадуется бабушка!  Мама! Папа!    Смотри – Зеленый! Зеленый! Вот молодец-то. Как ухитрился?  Старается. Зеленый, зеленый, зеленый!   Ты поможешь мне… Сейчас, друг, очень, очень тяжело, помоги…   

– Ротный, старший лейтенант, где ты? – услышал я требовательный голос генерала, обращенный ко  мне, покидая такую теплую приветливую лужу. Век бы не покидал ее… лежал бы себе и лежал. Вскочил, встряхнулся, как шелудивый пес.

– Слушаюсь, товарищ генерал. Я здесь.  

– Приободрись, командир. Ты чего–то сегодня не нравишься мне. Ты ж командир разведроты. Главный у нас разведчик!

– Слушаюсь, – есть приободриться!

 Вмиг сбросив с себя детство и юность, вытянулся в струнку я перед начальником штаба, готовый выполнить любое задание   командования.

В  конце  двадцатых – начале  тридцатых  мы жили в Иркутске. Родители были студентами. Папа учился в Горном институте, мама – в педагогическом. Занимали роскошную квартиру покинувших Россию  князей Гантимуровых. Подъезд наш окружал обширный палисадник, в котором бабушка развела цветочный сад, окруженный замечательно-красивым  декоративным кустарником, просто каким-то необыкновенно красивым. А центром палисадника был старый дуб, определить возраст которого было совершенно невозможно. Из клочка письма княжны, обнаруженный мной в кладовке, явствовало, что этот дуб был уже в годах при её прадедушке. Эти Гантимуровы нам родней доводились, но об этом вслух старались мои не говорить. Это совсем тогда было ни к чему. Хоть мой папа и был красным командиром в Гражданскую, но ведь и офицером в Империалистическую тоже, а дедушка-дворянин был даже председателем дворянского собрания в Чите, столице Забайкальского казачества, погиб  в Гражданскую  красным  комиссаром. Словом, все перемешалось. У каждого были свои идеи и надежды.

– А сейчас одна идея – защитить Отечество! – говорил наш замполит.

Кора на дубе уже отставала от ствола и была вся из  толстых морщин. По стволу  шли глубокие трещины чуть не до сердцевины. Конечно, он не был украшением палисадника. И бабушка часто порывалась нанять кого-нибудь спилить и вывезти это страшилище. Но он был так велик – высок  и объемист, что, падая, мог многое сокрушить. И я бабушку уговаривал и  плакал, Умолял, чтобы она оставила дуб в покое. И он не сдавался – приходило время,  шумел роскошной листвой и сыпал желуди, из которых вытягивались стволики. Бабушка и все соседи, у которых были палисадники, нещадно боролись с этой надоедливой порослью. Как-то я заметил среди бабушкиного густого декоративного кустарника, (ее гордость), на которую приходили любоваться все соседи и брали веточки, чтобы вырастить у себя у себя такую красоту необыкновенной красоты крохотный стволик дуба.

Я страшно боялся, что бабушка его заметит, всячески маскировал росток. Да и он сам, наверное, понимал, и, весь искривившись, стремился  втиснуться в самую  густую кустарниковую толпу. Но от ее зоркого глаза разве спрятаться даже такой крохотули. И как я ее ни упрашивал, она стояла на своем: уже и лопату приготовила. Но мешал то дождь, то гости, то еще какие-то дела. А когда она уже собралась и пошла творить свое черное дело, там уже почти и нечего было выкапывать: он съежился, два листочка, которые, было, проклюнулись, опали. Может, действительно, понимал, что будет портить красоту дивного  пейзажа, да и кому охота жить нелюбимым.

«Пусть себе сам догнивает» – решила она, глядя на меня и улыбаясь. А я был чему-то рад, да и папа мой, и мама симпатизировали этому дубку и сожалели, что он погибает. Теперь бабушка на него не обращала  внимания.  И я к нему редко  подходил: сердце обливалось кровью. Наведывался, правда, изредка, поливал сладкой водой, подбрасывал питательной землицы.

И вот как-то под осень я наведался к нему, гляжу: ветка оформилась в стволик, выбросила еще две ветки, на которых играли листики. Бабушка увидела это безобразие и  так глянула на него, что у меня сердце съежилось.

– А пусть живет раз, он такой настырный, – сказала она, глядя на меня, счастливо улыбающегося. – Пусть живет!

Через десять лет он стал гордостью нашего двора. Могучий дуб в густо-зеленой красоте. Рядом с ним и его отец поправился и собрался еще век прожить и радовать людей. А когда началась  война, и  я пошел защищать  Родину,  среди провожающих меня был,  конечно, наш  великан. Он бросил мне самый большой толстенький листочек. Ласковый теплый ветер донес и положил его мне на грудь, прямо на сердце. Я бережно сложил его и спрятал в карман гимнастерки, а, ложась спать, вытаскивал его и клал на грудь и слюнил сахарной слюной. И листочек – удивительно! – все время был зеленый.

Через что пришлось нам с ним пройти, Слов – слов не найти: рассказать – не поверят!  Хотя бы вот –  операция «Багратион».

Перед нами простёрлись бесконечные непроходимые Пинские  болота. А их необходимо было форсировать – преодолеть, во что бы то ни стало.

Стратегическая  разведка доложила, что противник отвел с этого участка – напротив непроходимых болот – значительную часть войск и ослабил здесь огневую мощь. Перебросил тяжелую артиллерию туда, где ему, казалось, мы начнем наступление, или он сам задумает ударить.  Но  если хоть какая-то часть наших: ну хотя бы дивизия, даже пусть полк с батальонными минометами и несколько пулеметных рот пройдут болота и ударят в тыл вражеского фронта, то он здорово проиграет от неожиданности, лишенный значительной части огневой мощи и пехоты, уведенной  на другие участки обороны.  (Ведь болота  непроходимы, все это знают) «Но как мы-то пройдем?» – ужалила мысль, прохватило до пяток, сжалось сердце. Я, наверное, смертельно побледнел и, может, даже съежился.

   – Надо, надо пройти, товарищ старший лейтенант. Надо пройти, сынок. Необходимо разведать, есть ли хоть малейшая возможность преодолеть, хотя бы  небольшой части войск это болото.

  – Есть,  товарищ генерал, разведать и обеспечить проход.

– Что-то ты сегодня не такой. Может, заменить тебя?

  – Нет, нет, что вы. Я в порядке.

   Проход, проход – найди, хоть маленькую дырку. Умри, но найди, найди! Ну, удачи тебе, старший лейтенант. Удачи! Сынок! Если повезет тебе, и ты вернешься с направлением для прорыва, это такой подарок будет фронту! А без него и не возвращайся, – обнял меня генерал, и глаза его заблестели. – Ну, иди, иди дорогой, готовься, – он, сняв фуражку, похлопал меня по плечу и поцеловал. Опустил седую  голову, потом выпрямился и пошел в штаб. У меня, понятно, никакой надежды не было.

Пройти болота Пинские и вернуться, – это  все равно, что возвратиться с того света, говорили местные, у которых я расспрашивал о здешних путях-дорогах. Потому я рассчитывал только на чудо. Но готовились мы, преодолеть непреодолимое, очень тщательно.

Я твердо отдавал приказания своим солдатам, а рука сама потянулась и легла  на листочек, придав мне толику уверенности. Мы устроились под раскидистой березой – командующий  фронта, я,  командиры взводов, мой заместитель, начальник штаба фронта и его заместитель по разведке.  Захваткин Кирилл – мой  заместитель  принес большую карту болот, снятую нашим самолетом-разведчиком под ливнем пуль и на скорости, поэтому, конечно,  трудно было снять точную карту; принес он и все данные этих мест, собранные разведчиками и партизанами, Карты, хоть и старались, но  врали здорово.  Мы никак не могли обнаружить подходящего места для форсирования этой дьявольщины. Нигде не намечалось  места для  форсирования,  хотя бы чуть поуже. Везде  сто пятьдесят километров, широкие  озера, обманчивые  изумрудно зеленые луга. Роскошные  березовые рощи. Но только ступи туда… и уйдешь к центру земли.

  – Вот-вот, – радостно ткнул пальцем Помидор, взмахнув победно своим легендарным на весь фронт  бичом. Потомственный пастух владел им лучше любого цыгана, – здесь, я полагаю, не больше  тридцати-сорока километров. Летчики немного смазали, но у меня глаз, что твой ватерпас.

 – Но как же  преодолеть? – задумчиво произнес Черняховский, сдвинув выразительные черные брови. Командующий озабоченно посмотрел на нас.  

Есть идея, товарищ генерал, –воскликнул Кирилл Захваткин, – сверкнув  победно лукавыми глазами.

– Выкладывай, лейтенант, – заинтересованно присел командующий, обрадовано глянув на Кирилла.

– Ну, а ты чего молчишь, старшой?

   – Послушаем. Мой зам. с чепухой не вылезет, если уж он предлагает, серьезным делом пахнет.

– Чего  замолк?

– Я думаю, – растерянно произнес Кирилл, вглядываясь в болото, – думаю.

– Ну, ну думай, лейтенант, думай, – сжав ладони и нервно потирая их, сказал поощряющее Командующий, остро впившись черными глазами в лицо Захваткина, который смотрел на озеро; по которому плыло  какое-то странное бревно: огромное и толстое и, что удивительно, подвижное и фантастически длиннющее.

– Оно! – воскликнул я.

Конца его не было видно за безобразно протяженным, густо покрытым хилыми чахоточными березками островом, отсекающим нас от бесконечной трясины  с остро нужными нам кочками, обозначенными  на  картах. Остров этот нам был только помехой. 

Он крейсировал и заманивал неосторожных.  Загадочное   бревно заметно приближалось к недалекому от нас заливчику, куда смело направлялась бродячая корова, потерявшая бедняга пастуха.

Пеструха закусила травкой и решила выпить. Спокойно зашла в заливчик, раздвинула осторожно осоку, редкие , мягкие камыши, пожевала, мягко пошлепала губами и с удовольствием начала  потягивать ржавую воду. Мы наблюдали, что будет дальше, чувствовалось, беда ходила вокруг нас, и нам надо было знать,  что  нас ожидает. Бревно исчезло. Корова напилась  и благостно потягиваясь, приятно расслабилась, зашла еще дальше в воду, и в   эту секунду – мгновение: оттуда-то молниеносно вырвалась огромная граненая треугольная голова со страшной разинутой пастью с зубами-ножами и корова, будто только этого и ждала, показалось, с охотой сунула туда голову. Мгновение и на поверхности  осталась только глубокая воронка. Подумалось, вот еще  какие нас ожидают встречи. Начальник штаба почесал свою густую седину и с горечью произнес:

–Это есть, поди, нечистая сила, о которой говорили старики в деревне. Мы молча переглянулись. Я вопросительно  глянул на своего заместителя  Кирилла  Захваткина, умнейшего человека.

–Чего на свете  не  бывает, мой друг Горацио. Человек поздно родится и рано умирает, потому он мало о своем бренном мире знает, – улыбнулся  Кирилл.

– Пулемет и  противотанковые гранаты будут нелишни, – сказал командующий, – встречи, как видно, предстоят не шибко любезные. Подарки стоит приготовить соответствующие. Чего молчишь, лейтенант? – выкладывай свою задумку. Авось все  решится?

– Надо  подготовить катамаран из трех лодок. Сзади, спереди стальные прочные кольца или хотя бы чугунные, пропустить в них просмоленные канаты, прочные, но не тяжелые, на конце крюки с острыми концами: цепляться за подходящие кочки, а чтоб подтягиваться, на катамаранах укрепить воротки.

– А потребуется на какое-то время покинуть катамаран, – вставил  я, – сделаем лыжи, на каких по глубоким снегам ходят охотники в Саянах. Я там бывал, у меня отец геолог. Лыжи эти наподобие теннисных ракеток, увиты крепкими жилами и обтянуты шкурами с густым  длинным ворсом, чтобы лучше  скользили, ворсом назад, конечно. Мы сделаем такие лыжи. Конечно, больших размеров. Еще бы неплохо запастись крепкими шестами перевитыми для жесткости проволокой. Мало ли что ждет.

– Выдержат ли ваш катамаран такой груз?

–  Рассчитаем  и обкатаем еще.

 – Ну, тогда за дело орлы. Даем в твое распоряжение, слышь, старший лейтенант инженерную роту. Потребуется, бери людей из других подразделений. И все материалы, которые тебе потребуются в твоем распоряжении.

    Собрав необходимое, мы двинулись. Ночь темная, хорошо темная, ни звездочки, ни следа месяца – это нам на руку, но теплая и вроде парит: вдруг да грянет ливень. Правда, мы запаслись толстыми и широкими брезентами. К воде нас подтащили тягачи без единой  незадачи.

Плывем по-тихому, но через километр озеро кончится и тогда…трясина! Пока еще встречались острова с крупными деревьями, на верхушках их шапки гнезд куликов, даже дятлов и ворон и еще каких-то птиц, они были полны яиц. А что – здесь кормежка неплохая,  всякой земноводной живности дополна. Даже  какая-то рыбешка играет.

– Гляди, старшой, – прошептал Сагайдачный.

– Вижу. Гранаты к бою.  Пулеметчики, товсь. Снайпера, не спите.

То в одном, то  в другом месте появились черные головы в скафандрах. Тела обтянуты    в  костюмы для подводного плавания. Разведчики легко скользили почти под водой, иногда выныривая, подражали водно-озерным дельфинам, так что их и отличить трудно. Дельфины резвятся. Поэтому среди   их веселой толпы трудно поймать на мушку вражеского разведчика. Помидор попробовал  действовать своим легендарным бичом: пытаясь обвить шею  какого-нибудь болотного   «ихтиандра». Их, кажется четверо. Не выпустить бы их к своим, сообщить о нас

Значит, фрицы обнаружили проход раньше  нас. «Надо их уничтожить, пока они не передали информацию, – думаю я, поглаживая свой заветный дубовый листочек – хранитель мой. А может, уже и передали? Скорее всего, нет. А если мы их уничтожим. Там решат, что болота все-таки непроходимые. А это самое главное – это наша задача. А стрельбу не услышат. Болота и потом такое расстояние. Скорее, скорее этих уничтожить и вперед – добить остальную их разведку. Они где-то близко. Только бы не выпустить, иначе все впустую».

Луна лила мертвенно белый свет, сжимавший страхом сердце. «Если  путь не найдем, придется застрелиться. Ни с кого не спросится, даже с Кирилла. Ну, нет его и все. Ведь Пинские болота – это целая  страна, еще никем не исследованная. А я должен найти этот путь для наших войск. Я –командир разведроты, на меня вся надежда. Если путь не будет найден, наши войска не ударят в тыл врага. Немцы, собравшие все войска  у Пинских болот, так усилят фланги, что нашим не выдержать, фрицы  прорвут на этом участке фронт и перейдут в наступление совместно с другими своими фронтами, и это будет крахом нашему продвижению вперед» – терзали мою душу мысли.

Я не мог, главное, ни с кем поделиться, облегчить душу,  даже с Кириллом.  «Неужели наступление держится на ниточке, а ниточка – это я, может, и так, – неотступно терзала душу мысль. Пинские болота, их еще никто не проходил и не пытался даже…

В это время со всхлипом подхалимски расступилась тяжелая вода, и вмиг вынырнула  громадная отграненная голова извивающегося огромного бревна, защищенного бронированной толстенной чешуей.

– Пулеметы! Огонь! Огонь! 

– А жаль. жаль, – пробормотал Кирилл, –может, это последний представитель Мезозойской эры. И мы своими руками. Что потомки о нас подумают: варвары, для науки не могли сберечь.

– Иначе он всех наших ценных  языков сглотает – оставь в живых его.  Наконец, Помидор вытащил последнего «ихтиандра». Остальных наши снайпера любезно  пустили на дно, далекое от их любимого фатерланда,  дорогих муттер и ненаглядных фрейлин.

 –Так-то будет лучше, – заметил Помидор, – и нам и им спокойнее, – любовно поглаживая винтовку, сказал он. Такого же мнения были и другие снайперы – Пеликан и Шкиля, бившие без промаха. 

С оставшегося посиневшего, неуемно дрожавшего героя стащили костюм для подводного плавания и приступили к допросу. Он взаправду пытался держаться героем. Но  во вражеских руках это редким, необыкновенным людям удается. Ты совсем беззащитен и с тобой что хочешь сделают, хоть глаза выколют. Хоть на куски изрежут, помаленьку отрезая то оттуда, то отсюда. Помощи ждать неоткуда.   

– Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал, – рыкнул Сагайдачный, поднеся  пистолет к носу немецкого разведчика.

– А ты ведь все врешь. Ваша основная группа сидит вон на том маленьком островке, – бросил я фрицу. – Говоришь одно, а в мыслях другое.  Они у тебя на лице написаны. Мыслями ты все выдал. Хочешь остаться  живым, проведи нас этим путем, каким  вы прошли. Твоих товарищей нам придется уничтожить, а ты нам поможешь, потому что  хоть и безвыходно, но предал. Кто тебе поверит, что советский разведчик свободно читает мысли. Так что действуем – времени мало у нас на все про все, а задача –Пифагор  с Архимедом задумались бы надолго, поломали бы мозги и вряд ли бы решили эту задачу. 

–  Вы что читаете мысли?

– Читаю. И о чем вы думаете сейчас у меня, как на ладони, так что не пытайтесь хитрить и изворачиваться. Я хорошо вас понимаю и немецким языком владею. Этим вы только укорачиваете свою жизнь. А так есть шанс у вас стать нашим бесценным разведчиком. Выбирайте, в вашем распоряжении драгоценные секунды.

Пребывание  в пасти «мезозоя», видно, так его потрясло, что он, когда был в  состоянии шока, все рассказал, что нам было нужно, и теперь не помнил о чем говорил. Да и не помнил, говорил ли вообще что-нибудь. И, когда он пытался запираться, я ему лепил истинное их положение, и он еще больше  чумел и уже не запирался.

Мы поплыли, лавируя между косматых березистых  плавучих островов, свесивших  увесистые  ветви в  тяжелую воду. Еле гребли  почти в трясине, но все же заметно продвигались. Острова густо заросли высоким кустарником, и никто, если и был бы рядом, не заметил бы наше продвижение. Да и на небе – не то что луны – ни звездочки. Звук только от бороздивших ветвями воду островов – природа благоволила к нам, а пленный показывал путь.

– Вот тут, – указал он на мохнатый кусок земли, на этом острове вас ждут наши. Остров неподвижен, а с другой стороны наши катамараны.

– Пленных – языков брать не будем? – спросил Захваткин.

– У нас еще долгий  путь. Что нам с ними возиться, – взорвался Сагайдачный. – Они еще нас сами в плен возьмут. Смотри их сколько, – указал он на скользящие тени между кустарниками.

 – Перестрелять – самое верное, – поставил я точку. Все, что лишнее, мешает, убирать надо и беспощадно.   Только так мы сможем выполнить поставленную перед нами задачу.

– Точно, командир, – ввернул Помидор, –хоть  люди и беззащитные – ничего не подозревают, а делать нечего. Да одного бы взять надо. А то этот один-то  может сбиться с пути. Очень уж перепуган живым бревном, тут  хошь у кого штаны затяжелеют. Мы втиснулись в узкую длинную  протоку, но  без выхода. Доплыли почти до стоянки немецких разведчиков.  За кустарником плясали язычки пламени. Около костра сидели немецкие разведчики и с нетерпением ждали своих передовых –подводных  поисковиков.

Густой туман окутал и остров и все вокруг. Только отважные руки костра еще хватали округу и выдавали  встревоженные тени  разведчиков, обсуждавших свое положение. Мы ползли к костру,  стараясь еще выгоднее оказаться перед немцами, чтобы наверняка ни один из них не ушел, не вскочил в свой катамаран. Мы не знали, куда они его запрятали. Так тщательно замаскировали, что нигде его и следа не было видно – немцы же, не кто-нибудь! Но как же их перестрелять или переловить, – положил я руку на грудь и прижал к сердцу свой волшебный дубовый листочек все еще зеленый и теплый, прося у него совета.

И вдруг в лунном свете над землей прошуршал длинный ремень легендарного бича Помидора  обвивший ноги немца. Тот не успел сообразить, как мы его притянули к себе и заткнули рот тряпкой. Таким же образом при помощи  искусства нашего Помидора  мы притянули еще двух. Хорошо, что луна лукаво спряталась, дружески подмигнув нам. Пойманных фрицев заставили звать остальных. Крепко повязали, на руки и ноги надели стальные браслеты.

– Пусть дожидаются нас и молятся  Богу, чтобы с нами ничего не случилось, –сказал  Сагайдачный, – жратва у них  есть, да рыбку половят, робинзоны. Убежать – не убегут. Катамаран их мы уведем, нам пригодится. Командир, одного, пожалуй, в гребцы возьмем, отдохнул хорошо. Язык отрежем. Нет, пожалуй, хорошо рот заткнем, а ежели издаст хоть один звук, язык отрежем. А тот-то не пикнет, но тоже его хорошенько нейтрализовать надо. Как  план мой, командир?

– Отличный. В путь, ребята. 

И мы на трех катамаранах двинули, в неизвестность, как Аргонавты в старину. Трясина сменилась  озерами, прогалами воды, похожими на каналы. Но вот в одном месте нас что-то схватило, не пускает и даже втягивает в глубь. Вода кончилась, пошла неотвязная кипучая трясина: то вспухающая, то трещащая лопающимися пузырями. Что же нас схватило и тянет воронкой в преисподнюю? «Неужели пропали?» – схватился я за листочек. Ребята глядели за борта.

Сагайдачный  натянул  на ноги наши болотоходы, крепко привязав  гачи под коленями, типа таежных лыж. Они  как сапоги надевались на ноги. За ним последовали остальные разведчики  с крепкими шестами с острыми, как пики, концами. Болотоходы  держали  разведчиков на трясине. Только Сагайдачный, ударив по днищу и что-то оторвав там, пошел на дно.  Однако,  он успел удачно уложить свой шест на двух противоположных кочках и  удержаться, хотя его так тянуло в глубину,  что стальной шест прогибался, готовый вот-вот лопнуть. Хорошо, что Помидор, бывший пастух знаменитый, вовремя успел оплести талию друга своим волшебным бичом, ловко щелкнув  замечательным «оружием». И мы принялись изо всех сил тянуть его из таинственной бутылки  за бичеву. Наконец, тело Сагайдачного, громко чавкнув, вылетело из трясины, все в брызгах, как пробка из бутылки с шампанским.

Напрягая все  силы, мы упрямо ползли по трясине. Даже немецкие разведчики выкладывались, как могли, и уже было не понять, кто кого взял в плен. Согревала мысль, что по карте, если она не врала, то мы уже близки к цели, а если, если…

Сколько сил надо, а время поджимает, «наши» уже, наверное, готовятся к прорыву, а мы им что преподнесем?

Мы рьяно  отталкивались шестами с прибитыми и жестко укрепленными широкими наконечниками из крепких досок, и ничего: наши каравеллы довольно ходко подавались вперед. Радостно было – ведь карта обещала, что за трясиной скоро-скоро будет что-то вроде  озера, а за ним, похоже, конец болотам. Ну, пожалуй, твердая земля не так уж сразу, но все-таки не жадная трясина, готовая проглотить, как огромная голодная глотка.

Впереди  заблестела вода: карта говорила правду. Спасибо ей и воздушным нашим разведчикам. А там ведь одни девчата.  Молодцы! Не  подвели!  Карты ювелирно, точно сняли. Видно, подлетали к  самим болотам. Одну, говорят, трясина съела.  Ей никак не могли помочь. Да тут  еще «Юнкерсы» налетели. Наши девочки еле

крылья унесли. Теперь надо как-то пройти между  двумя  большими то  ли кочками, то ли холмами, в которых немцы оборудовали пулеметные гнезда. Карты о них точно сообщали, да и пленные немецкие разведчики  подтверждали, спасая свою жизнь. Из-за туч выползла луна, до веточки  осветив лагуну. Мы успели спрятаться  в  протоке неподвижного шерстистого острова, пережидая дрожащую голую луну, лившую мертвенный  свет, явно желавшую закутаться  в толстые   теплые тучи, начинавшие загромождать над болотом все небо. Вскоре наше обоюдное мечтание сбылось. Зыбкая, но плотная  темнота  хорошо  завесила округу. Можно было плыть дальше. Без всплеска, без тени, как духи, ориентируясь по компасу и карте, тщательно прикрывая фонарики; вроде все шло как надо, промеряли дно, и  оно становилось все ближе, кое-где дно уже царапало днища  наших верных  судов. Впереди уже угадывался берег, коварно прятавшийся в густом белесом тумане, таившем угрозу

Мы прошли протокой и вошли в глубь большого острова, радостно вставшего у нас на пути,  и стали со всей тщательностью готовиться к высадке на берег. Нам же надо было прокрасться между двух холмов, в которых прятались пулеметные гнезда.

–  А давай-ка, ребята, пойдем на широких фанерных листах. Запасливые немцы ими умно запаслись, как догадывались, что они нам во  как пригодятся, – полоснул себя с победной улыбкой по шее Захваткин. – И легкие, и не  затонут – с ребрами жесткости!  До чего они на всякие  удобства мастаки, эти фрицы. Великий Ленин еще это подметил. В голой степи. Не как мы, а строят себе туалеты:  четыре крепких палки надежно всадят в землю, а между ними наперекрест потоньше, и сиди себе облегчайся и  на губной гармошки услаждай себя.

 

– Ну, ладно, хватит фрицев прославлять, давай спускай эти фанеры – и к берегу. «В обоих гнездах у них тяжелые пулеметы. Заметят, услышат – изрешетят в клочья» – метались взъерошенные мысли в голове.

– Чтоб ни единого звука. Услышу – голову оторву. Ну,  двинулись!

И  вдруг в нос крепко ударило сероводородом, и какое-то теплое течение подхватило наши фанерки и понесло к   берегу. Я удивленно  посмотрел на Кирилла. – Чего  не бывает на свете, мой друг Гораций, – спокойно прошептал он.

Сперва   легкий ветерок мокротью омыл разгоряченное лицо, потом ударили крупные капли. Потом обрушился  тяжелый ливень – это тоже хорошо, только б без молний. Рука  сама молитвенно с величайшей просьбой легла на заветный листик.

   Мгновение и наши суденышки (так мне показалось, так желало сердце) ласковое течение  вынесло на берег, не потревожив вражеских пулеметчиков. «Пусть себе отдыхают спокойно, тоже пехота, и ни одной красоточки в округе, – с чувством прищелкнул языком  Сагайдачный, тряхнув  смолистыми кудрями, обведя округу своими черными шарами глаз, горевшими как угли, вылетевшие из костра.

– А это что, тебе мало, – шепнул Помидор, указывая на березнячок, где мелькнула  стройная девичья тень. – Видно, недавно, здесь дислоцировались, коли даже туалет для дам не соорудили, – заметил Захваткин. Э-Эхх,–прищелкнул языком Аркадий, – и мне бы грешнику не худо такую барышню у…ть. Командир, я двинул, – Сагайдачный  начал было подниматься.

– Отставить! Прикусить языки, жеребцы. Выходы все перекрыть из березнячка, а ты у нас зверь по прекрасному полу, обожди малость, а потом крой туда, фалуй ее. Да повяжи ее так своим, – ты умеешь, – чтоб у ней перевернулись  все представления о жизни; – понял?

–Так точно.

– Есть! товарищ старший лейтенант, это мы в лучшем виде, – довольно хохотнул  Сагайдачный, – обратаем на высшем уровне, командир, всем доставим классное удовольствие, Чтоб у нее в голове не осталось ничего кроме меня.

–А Пеликан со Шкилей на западный край рощицы, завяжите все выходы из рощицы. Ну, Аркадий крой туда.

Сагайдачный прокрался кустарниками и высокими бодыльями к девушке.

    Она уже завершила туалет и поправляла юбку. И тут предстал  перед ней наш  красавец. Он, конечно, мог бы подкрасться сзади и спеленать ее, но  Жора любил эффекты – это была его слабость, – и тут она чуть его не подвела.  Дамочка в погонах    какого-то фюрера видимо  большой чин не растерялась, выхватила пистолет, и тут был бы скорый конец нашему Дон Жуану, да Жора со словами: этими игрушками не балуются  в секунду пригнулся и разжатой пружиной  нырнул под ноги обожаемой, повалил ее, выбил пистолет, задрал юбку, обнажив прекрасное тело и заявил безапелляционно: – А сейчас последует наказание за непослушание, штанишки лишняя деталь, только скрывают очарование.

Мы прокрались чуть ближе на приглушенные голоса. Сначала услышали злой женский голос, потом  и бархатный баритон мужской нашего Дон Жуана. Слышно было плохо, но разобрать можно: то на немецком, то на украинском. Вскоре женский голос помягчел и перешел в сладостный стон, в перерывах с частым  дыханием и умиротворенными стонами с поцелуями. Потом вырвавшиеся женские крики: еще! еще! Ох, ах, как хорошо. До чего, до чего замечательно! Где же ты раньше был, сладкий? Ты мне подарил мечту!

Потом  пошел и  жаркий  разговор, и  задушевные объяснения. «Что это там у них происходит? – гадали мы».

– Ну и специалист же по бабам наш Кудряш, – с завистью прошептал Помидор, – у него, наверное, этот самый  со сладкой бородавкой. Бабы это любят, да и на всякие фокусы в этом деле он горазд.  Так запузырит, что вовек не забудет. Привяжет, как цепью прикует наш бабский баловень.

Когда любовники угомонились, мы подошли к ним.

– Прошу любить и жаловать – Оксана Дзюба, обер-брандфюрер СС, внедренная бендеровцами в элитные войска фрицев, сейчас ворочает делами в штабе, расположенной здесь армии по охране болот. Доверяют ей больше, чем своему обожаемому  фюреру. Ну, понимаешь, от такой красивой фрау любой начальник растает, да она, по-моему, и умна, и мудра как семь томов талмуда. Своя теперь в доску. Проверь, ты можешь. Но клянусь…

– Так точно господин обер-лейтенант. Я из армии Бендеры. Для нас что Советы, что немцы. Мы за незалежну Украину, но немцы все-таки бендеровцам ближе.  Правда,  я разочаровалась и в Бендере и в его идеях.

И тут у меня  в голове что-то как будто лопнуло и все осветилось. А ведь она правду говорит, читал я ее мысли. Долго я шел к этой способности. Тренировал,  тренировал свой мозг. А началось это еще в Иркутске, когда я был  совсем пацаном.

В нашем дворе был особняк, сотворенный в китайском стиле, принадлежал он знаменитому ученому и путешественнику Козловскому, умершему перед самой революцией. Кроме того, ему принадлежало и строение на четырех гранитных  сваях с крышей тоже то ли в китайском стиле, то ли в тибетском, а может, в индусском. Проникнуть туда было сложно. Дверь была высоко и с таинственным кодовым замком. Но мы, в конце концов,  все-таки как-то ухитрились залезть в таинственную обитель. Весь пол был покрыт толстым слоем слюды – и больше ничего. Собрались, было, сматывать удочки,  Да тут Кирилл лопаткой  копнул слюду. И перед нами открылся древний мир: серебряные, золотые лошадки, какие-то звери, люди, как живые. Вот-вот сейчас все это оживет и начнется неизвестная нам  жизнь. Но меня больше заинтересовали древние рукописи на папирусе, на тончайшей коже, пропитанной какой-то, наверное, жидкостью, препятствующей гниению и сохранившей эти рукописи. Ну, мы, конечно, как истые пионеры-коммунисты, отнесли все это богатство  в краеведческий музей. Только я оставил себе тоненькую рукопись египетских жрецов, в которой было рассказано, как научиться читать мысли твоих друзей и врагов. Причем, было сказано (это в переводе Козловского), что  это не каждому дано. А я решил, что мне дано, и все время читал рукопись и тренировал свой мозг. И вот теперь, достиг, кажется.

– Ну вот  выкладывай все тайны вашего штаба, милая Оксаночка.

– Да лучше войти в штаб и все планы переснять. У меня аппарат – последнее слово техники, сделанный по особому заказу, а брать ничего не нужно, чтобы не догадались, что вы прошли болота и, кстати, в подполье сидит ваша  разведчица.  Она тоже была  внедрена вашими резидентами. Ее расколол приехавший вчера  контрразведчик СС. Правда, допрос еще не вел. Кирилл выразительно посмотрел на меня: не заманивает ли? – хитрюга!

– Все в порядке, дружище. Она правду говорит. Двинули.

– Эти со мной, разведчики, – бросила Оксана караулу, – блеснув  ровными белоснежными  зубами из-за полных  красных губ.   «Не переиграла  ли она нас?» – достал я пистолет. При  слове разведчики по мне пробежала дрожь, и  рука невольно легла, прижалась к листочку. Он быстро успокоил меня и придал уверенность. Все будет как надо. Сперва, я, было, потерял Оксанины мысли, а потом мозг снова окреп и я четко читал  их. Ни один завиток  намерений в ее голове не ускользал от меня. Оксана была с нами. При ее помощи мы освободили Татьяну, нашу замечательную разведчицу, тоже внедренную нашими в немецкий штаб. Долго работала, она и плодотворно, да вот не повезло.

– Этот эсессовский  разведчик, кажется, много бродил  по нашим тылам, – сказала  Татьяна, – а то бы не в жизнь меня им не рассекретить.

Девушки хорошо знали работу штаба. С ними мы быстро пересняли нужные нам документы: оборону фронта, количество дивизий, их номера, фамилии командующих, расположение огневых точек и всю систему огня, с которым нам придется встретиться при наступлении. Удалось и зафиксировать количество и расположение танков.

Майор  где-то спал, мы не стали  его трогать – может у него еще охранник, надо было сматывать удочки, чтобы не поднимать лишний шум. Да и ничего нового майор не мог нам сообщить. Мы все что нужно получили. 

При помощи наших разведчиц мы бесшумно выскользнули из штаба, унося ценные сведения для наступления нашего фронта. Теперь надо было проскользнуть как-то без шума мимо двух точек на холмах, а утро уже взяло силу – каждую травинку было видно. Мы залегли на пути к пулеметным точкам. В другом месте  не подобраться было к нашим катамаранам – сплошная зыбь из трясины кругом – капкан. Рука сама легла на листочек у сердца. Какой же выход? Где он? – Скажи, – молил я молча, оставаясь на вид безмятежным.

Мы тяжко молчали, каждый думал об одном. Время тянулось тяжело и зыбко,  давило  на плечи. Рассветало гибельно быстро – бегом.

 Ребята вопросительно смотрели на меня. Ждать до ночи, да день-то сейчас злобно длинный, но и темнота не поможет, если только повезет, а на это расчет плохой, может, пулеметчики что-то почувствовали, может, обнаружили наши фанерки. Ну, листочек! Что ты скажешь?

– Отчаяние из нашей жизни не уберешь, не выкинешь, –  произнес задумчиво Кирилл, – но извилины-то в мозгу есть, зря что ли они, у нас же не гладкий мозг-то, шевельнем ими командир, – почесал затылок мой лейтенант, потом вдруг лукаво улыбнулся, шлепнул себя по лбу, а меня по плечу.

– Старшой, братцы! – счастливо воскликнул Захваткин, – нам придет на помощь немецкий Орднунг.  Скоро пулеметчикам понесут  завтрак.

Он придирчиво посмотрел на часы. Насчет этого у них полный порядок. Смекаете? Ни за что не опоздают, у них порядок в крови.

 – Приготовиться, полная маскировка, чтоб  ничего не высовывалось. Помидор ты сейчас у нас главная фигура, бич свой настрой, чтоб без осечки.

– Есть, чтоб без осечки  командир! – радостно сверкнул  озорными глазами  Помидор.

– Сейчас побичуем этих портай-геноссе, узнают почем фунт лиха, руку русского пастуха прочувствуют, гады! Он прополз вперед, укрылся в густом кустарнике, между трёх сросшихся берёз. Мы залегли стали ждать немцев, приносивших еду. И вот показался первый, беззаботно наигрывавший на губной гармошке какую-то приятную мелодию. Из кустарника стремительно вылетела змеёй бичева, оплела немцу ноги. Он, с выпученными от страха глазами, не ожидавший ничего подобного,  безмолвно грохнулся на землю. Сагайдачный быстро подполз к Помидору и они подтянули опешившего фрица к себе. Заткнули ему рот портянкой. Второго таким же манером заарканил Помидор вместе с Сагайдачным. Подгоняемые острием финок Помидора и Сагайдачного, немцы послушно поползли, окружённые нами, к пулемётным гнёздам, которые располагались на двух возвышениях, поросших кустарником. Тыча финкой бедолаг, заставили их позвать пулемётчиков за едой. 

Те ничего не подозревая, радостные,  прямо, как спелые яблоки, бухнулись к нам в объятия. Таким же Макаром  вытащили из другого гнезда фрицевских пулеметчиков

– Расстрелять.  Всех!    Я посмотрел на своего  заместителя мертвыми глазами на съеживавшимся,  окостеневшим лице, обтянутым серой грязной кожей, но решительным и непреклонным (как он потом  рассказывал Кирилл).

Захваткин на меня глянул  с мукой  больным взглядом и не двинулся с места.

– Мы не можем их взять с собой в плен, их слишком много и  оставить не можем здесь. – Выполняйте, товарищ лейтенант, выполняйте! Возьмите Шкилю, Пардона и Пеликана.

Ссутулившись, он пошел исполнять страшное для нас  дело.

– Ну…Теперь в обратный. Выполним до конца приказ.

Мы тщательно подготовили свою флотилию из трех катамаранов и двинулись. Обратно было легче – знакомая дорога и научились бороться  с  болотами. Без страха преодолели коварную бучу и ненасытную трясину и вышли на огромное озеро с плавучими островами,  лукавыми манящими изумрудными полянами и лугами. Встречались даже крепкие острова, которым можно было довериться – с богатой растительностью: березняком  и ельниками, с заливами и протоками. Солнце лило теплые лучи, было светло и радостно. Страхи, опасности были позади. Нам крепко повезло. «И все это сделал  мой оберег, – думал я. Зеленый дубовый листочек, лежащий на моем сердце, волшебный добрый подарок прекрасного нашего доброго дуба, которого я спас и выпестовал наперекор всему. За  добро платят добром. И тогда на земле будет  счастье,  исчезнут войны».

Мои прекрасные мысли прервал обжегший душу рокот. – Воздух! – крикнул я. – Все стволы вверх!

На нас  из-за лесистого острова кругами шла «рама». Она  все снижалась и снижалась, видно, наверняка хотела сбросить на нас прицельно бомбу или забросать гранатами.

– Огонь! Огонь! – в отчаянье крикнул я. –Огонь! Из всех стволов – огонь!

    Рама заковыляла, вспыхнула, окуталась дымом, из которого вырвалось свирепое  пламя, – и ринулась в глубину.

И  все-таки она успела сбросить бомбы. Из глубины вырвались огромные столбы тяжелой  воды. Катамараны подбросило,   они затрещали, но, кажется, не рассыпались,  не перевернулись. Вторая волна вздыбилась

и перекатилась  через нас и стала нас топить. Мы схватили черпаки и изо всех сил начали вычерпывать воду. Справились. Отдышались

И радостно возбужденно заговорили, перебивая друг друга. Наконец успокоились. Устало откинулись  на борта…

– Что самое главное на войне? – первым заговорил Сагайдачный, – Ну, ты скажи, Помидор.

– Ну, все главное, – ответил устало тот.

Нет, главное, товарищ, Помидор, выжить – вот что главное. Ну, давай за это главное по маленькому стаканищу. Вытаскивай, мы у фрицев хорошо позаимствовали  этого самого, разливай. И всякой  закуси до отвалу  у   нас. Живем, братцы и будем жить. У командира оберег  тайный есть, он нас оборонит. Я знаю. Понеслась, братишки, Где наша не пропадала. Давайте, девочки, не стесняйтесь. Вам тоже досталось по первое число. Нервишки надо восстановить.

Хорошо поддали, закусили. Пошли веселые разговоры. Сагадачный завладел обеими разведчицами. Обнял их за плечи, поцеловал  в губы и в глаза.

– Давай не шибко распускайся, – возмутился Пеликан,– ишь, какой султан объявился.

 – А я с детства такой, – заявил непреклонно султан Сагайдачный, – помню, как-то мать  повела меня в баню. Не помню, сколько лет-то мне было: то ли три года, то ли четыре, а, может, все пять. Увидел я девушку красивую (понимал шельмец толк), да как подскочу и вцепился зубами ей в треугольник. Все бабы закричали: – зачем водите такого хулигана в женское отделение! Вон отсюда! Ну, давайте за женскую красоту еще по стаканищу.

– От тебя, поди, никакая не уйдет, – воскликнул в восхищении Шкиля.

– И английскую королеву? – встрял Помидор.

– Ну, а то, конечно, и французскую, всех, всех, – разошелся после несчетного количества  стаканищ Султан.

– Мою жену тоже, – поднял весло Помидор.

– Даа  нет, что ты. Убери весло.

– Ах ты сучий потрох, побрезговал!

– Разговоры прекратить, – грозно крикнул  я. – Сейчас же прекратить!

– Так, значит. Так тому  и быть, – согласно кивнул головой Сагайдачный. – А ты весло убери на место, сумасшедший. Шуток не понимаешь.

Громовой хохот чуть не перевернул катамаран.

– Накачались   Хорошо, хватит,  а то  приедем как с гулянки, будет разить.

– Ты  лейтенант,  как тот дезертир, помнишь. Встретили нищего, отобрали котомку, а самого убили. Съели сало, что было в котомке, водку оттуда взяли, выпили, а потом спохватились: седня же пост, а мы скоромное лопаем.

– Отдохнули. Ну, в путь, а то нас, поди, заждались. Думаю, уже готовятся к форсированию болот. Вперед, братцы, на всех парусах.

–Точно, старшой

Обратный путь показался короче и веселее. Прибыли во-время. Нас заждались и очень нервничали, сумеем ли мы преодолеть эти неодолимые пространства. По рации мы. опасались передавать, боялись перехвата Уже три дивизии готовились взять болота и ударить в тыл противнику. Они хорошо подготовились. Три инженерных батальона поддерживали пехотные дивизии. Нам досталось снова идти туда – вести войска по проторенному пути.

– Ничего, ничего, хлебните коньячку. Это будет вам как кровь тяжело больным. А мы отсюда их в лоб, а вы сзади по затылку. И подножку. Они еще ничего не ожидают. Нам каждая минута дороже золота. Удачи.

Удар с двух сторон опешившему противнику был для него смертельным. Немецкий фронт  разлетелся на куски. Они драпали до Березины, бросая обозы, артиллерию, огневые средства. И еле закрепились на новом рубеже.

Там они дрались отчаянно, но все равно наши войска их вскоре сорвали и оттуда. Потом была Висла, Одер, Эльба. Везде были жестокие бои, немцы сражались стойко, но все же мы их сломили. Тогда была Победа. И мы радостные поехали домой. Удивительно, что никто из моих товарищей разведчиков не погиб. Может, нас защищал мой оберег –листочек зеленый. А что?!.. Когда я приехал домой и показал его бабушке. Она ахала, ойкала, дула на него. Достала какой-то ее секретный  комочек посадила туда листочек  и в горшок. Каждый день и ночь подходила к нему что-то шептала, чем-то сбрызгивала, пока он не окреп, а потом пересадила в грядку и ухаживала как за ребенком, вскоре он подрос, а через десять лет это уже был высокий стройный могучий дуб с роскошной листвой. Девятого мая все мы собирались под ним – все мои разведчики– и пировали и вспоминали юность и войну с теплой грустью. Победу!!! Да, Да – тогда мы Победили!!!

 

ДРУЗЬЯ

 

Все  сделано как надо, выполнено  до последнего указания командования, кажется, ничего не упустил. Семь дней в тылу у врага. Это не шутка. Все бы ничего. Вот только одного моего товарища убило, двоих тяжело ранило. Это беда. Да сам еще ранен в ногу…

Я их оставил на маленьком глухом островке, заросшем густым кустарником, густолистом и окруженным шатровыми елями, гигантскими соснами с роскошными кудрявыми головами, тянущимися  достать  веселые  кучерявые  облака, разбрызгивающие  щедрое  игривое солнце. Я подумал, что тут их никто не обнаружит, пока я буду дожидаться партизана с очень важными сведениями для командования фронта о противнике. После встречи  приплыву чтобы забрать их. Но не прозеваю ли я партизана, а может, он уже ушел? Из-за спешки не условились, где я буду его точно ждать и о твердом времени не договорился с его товарищами.

И вот теперь лежу я в густом молодом  ельнике, весь раздерганный, ни в чем не уверенный. Гадаю, когда этот партизан придет, или уже  был, да не дождался меня, ушел, решил, что мной что-то случилось. А еслиполучу сведения, то отправлюсь за ранеными и убитым. Его я тоже должен доставить к своим. Таков закон разведки. А на чем я поплыву? Лодку в щепки разнесли немецкие пулеметы, сам я пловец не ахти какой, можно сказать, совсем никакой. Но все равно надо что-то делать, как-то выбираться. Главное, партизана  не пропустить, забрать у него ценные сведения  и доставить своим. Он должен  пройти этим  островом.

Я окопался между тремя шатровыми елями,  густо окруженными молодой порослью.    Какой этот партизан на внешность, как  поведет он себя? Может, фальшивые партизаны  пронюхали про наши планы или гитлеровская разведка заслала его… Нервы натянуты до предела. Но пароль-то, я уж уверен – точен. Жду – весь напряжен…

Слабый шорох, чуть слышный треск сучка под тяжелой ногой, может, все это только воображение? Чуть качнулась елка подросток, прошелся легкий теплый ветерок, завертел, закружил  на тропе молодой еще палый лист.  Из-за бугра, вдруг, передо мной чуть слышно раздалось:  – Кукушка хвалит петуха.

 – За то, что хвалит он кукушку, –ответил я.

Из-за бугра поднялся высокий парень и протянул мне пакет. Пожал  крепко руку. Мы молча покурили, потом радостно  улыбнулись, посидели, довольные друг другом и что все-таки встретились.

Но прежде чем мы расстались, он подвел меня к обрыву, густо заросшему ольхой и оттуда, из углубления,  вывел крепкую лодку. Подал весла, похлопал по спине, желая удачи, и поднялся на кручу. Махнул рукой: «Ну, бывай, плыви»!

Вдоль берега густо умастились роскошные ивы, опустив кроны в воду и заслонив собой крутой берег. Я воспользовался их защитой и поплыл вдоль берега. А когда кончилось это прикрытие, пришлось причалить лодку за мысом хорошо завешенным ивами. А самому полезть на крутой берег, нырнуть в густой кустарник и  дождаться ночи.   Только я сунулся туда, – мне в грудь уперся ствол шмайссера. «Ну, конец! Мама! – прошептал я». И  моментально свой шмайссер тоже упер в грудь врага. Но момент-то  был упущен. Противник вперед мог пустить мне очередь в грудь. Почему он этого не сделал? Значит сделает.

И вдруг, я инстинктивно, всем существом ощутил, что он этого не сделает, а если я его опережу – будет убийство. Сколько мы так держали свои автоматы упертыми в грудь друг другу сказать невозможно.  Руки дрожали. Мы смотрели  глаза в глаза. Ища чего–то. Нашли. Пожали друг другу руки.  Потом враз положили оружие.   Автоматы дружелюбно уткнулись друг в друга, и не было в них ничего   враждебного, никакого желания пролить кровь.

Он протянул мне сигарету, я ему свернул самокрутку. Он затянулся и закашлялся.

– Продирает до пяток, – сказал Вили. Немецкий я знал довольно сносно, а Вили  знал чуток по-русски.  Я погладил его по спине, похлопал.  «Ничего, мол, старина, привыкнешь».

– А  как хорошо, что не дали очереди друг по другу, – счастливо улыбнулся Вили, – и  вот сидим совсем живые.

Солнышко, пробиваясь сквозь листья, улыбается нам и бабочки беззаботно порхают –ну чего еще надо, а? Может, доживем до девятнадцати? – Мне послезавтра.

– И  мне послезавтра.

– А как хорошо жить на свете. До чего хорошо! Что для солдата главное на войне? Выжить, брат.  Выжить.

– И я так думаю…

– Ты  давно по нашим  тылам шатаешься?

– Неделя

– Все, наверное, вышнырял, выглядел?

– Но не будем об этом. Это собственность начальства, – опустил  голову немец. – Наше дело – наша жизнь. Кто солдату поможет, кроме него самого?  – Офицер?

– Офицер и Коммунист.

–А  я – ефрейтор. Раньше в спартаковцах теперь в  гитлерюгенде. – Куда деваться. Времена. Их не выбирают – в них живут и умирают.

– Да какая разница. Хоть генерал – все равно солдат.

– Я вот, думаю, сколько миллионов погибло уже нашего брата, а мы все живые с тобой!  И так бы до конца войны, а? Вот бы маму обнять…Ночи, наверное, не спит, все думает: не обнялся ли я с пулей, живой ли еще?

Вили задумался на минуту…

– Каждую секунду меня может не стать. Жалко маму. От этих мыслей: что с сыном? с ума можно сойти. Жалко, очень жалко маму, как она с такими мыслями живет.

Задремавшее солнце начало закатываться, поползли длинные тени, за ними сумерки,  дружественные и опасные.  Лес потемнел и ощетинился

– Ну, мне пора домой. Раненых бы довезти живыми. На какое-то время я даже забыл, что нахожусь на вражеском берегу, в тылу у противника, а тут меня передернуло: надо рвать когти.

–  Я  помогу тебе их погрузить, – сказал Вили, – пошли.

Мы добрели до островка.  Раненые с удивлением и благодарностью смотрели на Вилли  заслезившимися глазами.  Он пожал им руки.

– Ну, бхатцы, счастливо добхаться, –скартавил немец, – держись зольдат! Вили похлопал ребят  по плечам.

– Спасибо, фриц. Век не забудем!

– А мертвый, смотри, застонал, – враз  обрадовались мы. Может, живым довезём?

– Ну, давай прощаться, а то как бы не засекли. Вилли достал фляжку со шнапсом.

– За наших матерей! Мы хорошо выпили. Он вынул колбасные консервы. Со смаком закусили, крепко обнялись. Пожали руки. Выпили еще, чтоб больше осталось в живых солдат, после войны. Чтоб меньше слез было на Родине у каждого. Чтоб горе прошло мимо наших матерей. Чтоб меньше было рукопашных в окопах.

– Ну, прощай друг! Спасибо за все, спасибо за подаренную жизнь.

– Ну, чего там.

И тебе большое, большое спасибо, за то, что ты встретился мне. Да извини меня.

– За что?

– Что я стою на твоей земле.

– Ну, будет.

– Ну, еще раз, чтоб больше солдат живыми вернулось  домой.

– Дернем от души! И за весну, и за лето, что пехоте любо больше всего. Никогда бы они не кончались.

 Вили помог мне выволочь из кустов лодку и подтолкнуть ее к воде. Взвалил на спину тяжелораненого  и бережно уложил на брезент. Пошел за вторым, которого  я еле тащил, сам раненый в ногу.  Мы удобно уложили и третьего. Я еле влез в лодку.  Вили при помощи круглого чурбана, упираясь о валун и напрягаясь изо всех сил, вагой скатил лодку с отвесного берега  в  воду.

Туман окутал реку и берега, а мне еще долго виделась, длинная ломко-долговязая фигура моего  друга,  махающего мне прощально рукой. Вот и контуры моего друга скрылись навсегда в непроглядном тумане. Сердце больно сжало неотступной тоской.  Навсегда, навсегда…

Конечно, встретиться бы, – только не в бою и, главное,  не в рукопашном.

Но бывает же такое, откуда мне было знать, что мы снова встретимся через много лет в Москве в парке Горького на выставке чешского пива. Никогда бы не поверил, что такое возможно.  Когда у входа увидел его долговязую фигуру и бросился догонять, то сразу не смог  – костыли помешали.

А выходя, почувствовав на своём плече костистую руку, оглянулся.

– Вили! Живой!

Юраш, живой, и я живой! Смотри, вот он я! Потрогай! Как хорошо, что мы без автоматов!

 

  ПЕЧОРИН 

 

   Аркадий Александрович Студенов преподавал у нас на курсе русскую литературу. Похоже, тогда ему было уже хорошо за сорок. Наверное, в детстве, мне почему-то казалось, он был похож на симпатичного гуттаперчевого пупса. Хотя ко времени нашего знакомства  с   ним от той добродушной  игрушки совсем ничего не осталось. Тонкие черты его смугловатого очень правильного лица были словно изящно выбиты  на древнегреческой медали.

Когда он говорил, его огромные серые продолговатые дымчатые   глаза вдруг  загорались и горели под густыми черными ресницами, на щеках пылал румянец. Словно он  только что отошел от фронтового костра.   И голова в золотистых густых крупных кудрях была театрально откинута назад … Так  бы  и смотрела на него.  Должно быть, именно так выглядел член Общества   изящной  словесности времен Александра Сергеевича Пушкина.

Вообще Студенов своим видом навевал мысли исторического содержания. А   ведь  мы  с ним уже   встречались  в довольно близких обстоятельствах. Он даже, можно сказать, был в моих объятиях. Но это было…

Как-то войдя в аудиторию, он  довольно долго  молча изучал наши физиономии, а потом вдруг спросил: 

– Отчего я никого из вас не встречаю на премьерах в театрах?

Не знаю, как мои сокурсники, но я почувствовала себя почти недорослем. Хотя ведь и меня случай ни разу не свел с Аркадием Александровичем в   театре… А только, да что  говорить…

Впрочем, я знаю, что невнимательна. Все говорят, что витаю в эмпиреях. Да еще упрекают, будто часто не вижу того, что уже всем давно  очевидно. Признаюсь, я от этого ничуть не страдаю. Мои фантазии мне интереснее часто пошлых реалий.

Что касается Студеного, то он на меня  хорошо влияет. Как-то он мне приснился. Сюжет сна был вполне литературным. М с А.С. гуляли по аллее какого-то очень красивого  сада, в котором в необыкновенном изобилии  цвели фантастически необыкновенные розы, овевая все  вокруг волшебно-прекрасным запахом, от которого истомно кружилась голова, и много чего обещалось прекрасного. Мы гуляли, даже кажется, плыли, разговаривали, разговаривали и главное – кажется, разговаривали на равных. А я все недоумевала, почему он меня не узнает. О чем, говорили, забыла, зато, когда проснулась, в памяти осталось ощущение наслаждения тонкой изящной беседой, и все утро  душа моя была переполнена разными высокими материями. И еще мне показалось – во сне, конечно, –  что А.С.  как будто не хотел со мной расставаться. Но было досадно, все-таки очень досадно, почему он меня не узнает? Высокий широкоплечий и необыкновенно  стройный   в гимнастерке с властными полковничьими погонами, такой, какой он у нас впервые появился в аудитории. Тогда еще  демобилизованные военные не расставались с ней – и пять боевых орденов. Война еще только отгремела и, в общем, все было связано с ней. А как на нем сидела эта защитная гимнастерка   «Господи, слов нет, а тщательно  отглаженные  бриджи. Да что там – я все время хотела снова и снова увидеть этот сон. Помню, в пятницу была его лекция. И, кажется, он заметил, что очень интересен мне. И я помню его или, что гораздо хуже, заметил потому, что у меня слишком умный вид.  Так уже было в школе с математичкой. Здорово я тогда опозорилась. «Дас-сс, умный вид еще не показатель глубоких знаний».

А чего я, собственно, испугалась?  Я лишь заметила,  что Студеный вошел в аудиторию, отыскал меня глазами и как будто обрадовался. Я видела это. Как я это себе объяснила?  Что ж, Студеный – человек много видевший и знающий и потому гордый и даже, пожалуй, высокомерный (почему бы и нет?). Он не удостаивает своим вниманием всех. Все ему неинтересны. Он заметил меня, внимательно его слушающую, и читал только для меня. Но как же не заметить. По крайней мере, мне так показалось. Узнал!  И эта тончайшая связь между нами сама по себе укорачивала дистанцию между лектором и студенткой, предполагая общение почти на равных по теме читаемых лекций. Нет, все-таки не узнал. А я хотела ему крикнуть: « А помните?   Нет,    ни за что не буду ему напоминать

Таким был ход моих мыслей, и поэтому то, что произошло в пятницу, я восприняла

как тяжелый личный прокол – Катастрофу!  Я уснула! На его лекции! Разумеется, не от скуки, а  от усталости. Все-таки  вечерние  занятия в университете после полноценного рабочего дня  репортера в газете, да еще поздней осенью. Это ж на пороге  смерти… Такое было у меня ощущение  прямо. Прямо такое!

Это на пороге смерти… Здорово написал Вациетис: «Весна, лето, осень,  смерть…» В общем, оправдание  себе я нашла, но оно меня не утешило. Хуже того я представила, что уснула, как всегда с очень умным видом. Кажется, длилось это все же недолго – просто короткое забытье, отключка. Когда же очнулась, услышала заинтересовавшую меня мысль, которую в тот момент изрек мой кумир.

Я тут же записала ее в тетрадку, и когда прозвенел звонок, бросилась к доске».

– Аркадий Александрыч, – пролепетала я, волнуясь и повторяя услышанную мысль, – это сказали вы? В следующий момент произошло окончательное мое падение с  олимпийских высот на грешную землю. Студенов, запрокинув великолепную  голову, тряхнул возмущенно  золотыми кудрями и, скорчив гримаску, очень даже презрительную,  но я даже не поняла, что выражающую, – взглядом установил истинную дистанцию между нами, для меня, как я сразу поняла, пока совершенно непреодолимую, и рассмеялся. – Ха-Ха-Ха,– прогремел он. – Это сказал Батюшков, мой милый  будущий доктор  филологических наук. Вы, я уверен, достигнете больших высот, только прошу: действуйте осторожнее, – добавил он и гордо удалился, будто он и был  Батюшков или даже сам Пушкин.
Сегодня был экзамен по русской литературе. Из-за своей работы в редакции я  катастрофически не успевала  прочесть, что требовалось по программе, поэтому прочитанное еще  в школе даже не открывала. Свой провал на экзамене предвидела заранее. Жалкие надежды дилетанта  на собственное красноречие не оправдались. Мое бледное выступление после яркой блистательной Стрельцовой просто никуда не годились. Мне было стыдно так, что я даже покраснела (обычно бледнею). Все-таки  «Повести Белкина» – азбучный вопрос, да и  «Думы» Рылеева – не сказки Вакенродера… Но больше всего меня огорчило другое. Студенов великодушно отпустил меня с тройкой. Должно быть, совсем потерял ко мне интерес. Так ли это? В будущем семестре увижу. Но как мучительно его ждать – этот будущий семестр. Всю душу изорвет. 

Перед лекцией в новом семестре Студенов напомнил мне о моем позоре. Он начал с «Дум Рылеева – того самого вопроса, на который я не ответила, как следует на экзамене. Казалось ли мне, что он говорит только для меня? И смотрит только на меня? И почему студенты, сидящие впереди, стали оборачиваться в мою сторону, стараясь проследить траекторию взгляда лектора. А вдруг ему тоже приснился  какой-то замечательный сон.  А может, вспомнил то ужасное.
Читал он блестяще! Как всегда, но сегодня еще   и каким-то поразительным энтузиазмом. И все время наблюдал за моей реакцией.  Мне показалось, что взгляд его насторожен. Словно он  в чем-то  очень хочет вспомнить, и даже  почти вспомнил, но сомневается, но догадывается и сомневается и очень переживает. И укоряет?  Может, в том, что я не помогаю ему. Но Боже, что я должна сделать? 

После лекции он  напомнил всем   нарочито громко, что  в следующий раз мы встретимся только через две недели. Говоря это, Аркадий Александрович опять выразительно посмотрел в мою сторону. Звонок  давно прозвенел. Студенты собирали свои сумки. Наматывали на себя шарфы, натягивали  куртки. Я делала то же самое, мечтая об одном, чтобы Студенов  первым вышел  из  аудитории, и мне не надо было бы шагать  мимо него и говорить: до свидания. А он, как на грех, задержался за кафедрой, делая вид, что занят какими- то бумагами. Потом взял свое пальто, не сданное в гардероб, и стал, не спеша,  его надевать, все это время, не переставая  смотреть в мою сторону!  Чего он ждал? Что я подойду? Зачем? По теме лекции у меня не было вопросов. На часах – десять вечера. Я устала. Хотелось скорее уйти. И неожиданно… мне стало страшно  досадно. Я почему–то почувствовала себя неталантливой, ненаходчивой. Расстроенная, я устремилась мимо Студеного вон из аудитории, молча прошмыгнув мимо него. И он тоже не пожелал мне  доброго пути. Сегодня он вошел в аудиторию и сразу же устремил взгляд туда, где я обычно сижу. Не найдя меня там, заметно поскучнел. Начал что-то вяло рассказывать, равнодушно  окидывая взглядом аудиторию, и вдруг заметил, что я пересела в другой ряд. Сразу же воодушевился, даже лицо преобразилось, и засверкали его необыкновенные глаза. Определенно он шел не на лекцию, – он шел ко мне. Догадка подтвердилась. Но почему я не записываю  его лекций. Кажется, в них скрыто для меня, именно для меня много интересного. Он читал Лермонтова. Запомнилась одна фраза. «Неверием мною осмеянных страстей». Или я схожу с ума. После лекций повторилось то, что уже было в прошлый раз. Молчаливая игра. Опять  он медленно натягивал пальто, медленно спускался по лестнице,  всем своим видом предоставляя возможность догнать его. И вместе вспомнить то утро, поговорить об этом утре. Ну, конечно.  И хотя это было очевидно, но я не верила в это. Мне думалось, что все это мне кажется. У входной двери он долго вынимал из кармана перчатки  и мучительно медленно – долго,  натягивал их на  красивые сильные руки. Это был какой-то красивый  из неправдоподобной мечты сон.  Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание.  А он у входной двери все вынимал из кармана перчатки и бесконечно натягивал на сильные изящные руки, и все выразительно поглядывал в мою сторону. Конечно, я бы могла удрать пораньше.  Не видеть  и не замечать всех этих намеков… На что?   Куда и зачем он звал меня? Поговорить о прошлом? Чего, наконец, он  хотел от меня?  Вот если бы меня  в театр он пригласил,  где он никогда никого из нас не встречал, я согласилась бы  составить ему компанию. Если бы он предложил  прочесть книгу, которая, по его мнению, обогатит меня в недоступных мне пока знаниях –этот тип завязывающихся отношений был бы мне понятен и по душе.  Наконец, он мог бы поинтересоваться,  а что я читаю, если не Рылеева и «Повести Белкина»? Смешно, конечно, но тоже объяснимо. В конце концов, и в образовании есть  поступательные движения. В то время читала периодику – толстые журналы,  репринтные издания, привозимые из-за границы, переводную литературу и даже писала сама… Неужели все это бы ему про меня неинтересно узнать?

Мне, по  всему, надо было двинуться хоть куда-то. Но я стояла, будто пригвожденная к лестнице, и заворожено глядела на своего кумира. А в голове вихрем метались мысли, сворачиваясь в жалящие клубки.

Студенов открывал дверь выйти на улицу

– Он ждет тебя, – сказала мне подруга, с которой мы спускались  по лестнице, также направляясь к выходу.

Да он ждал. Молча, выразительно. Это был жест, который я не приняла. Студенов  неторопливо  отворил дверь и походкой раненного (раненого – это, пожалуй, моя  фантазия, просто, мне так  хотелось)  вышел  на улицу. Студенов разочарован. Молчаливая игра  глазами его  больше не удовлетворяет. Очевидно, он использовал материал лекций, чтобы объясниться со мной, увлечь меня, быть, может,…даже сделал несколько заметных жестов. Кульминация должна была наступить в прошлый раз, когда он картинно так надевал перчатки. Я не подошла. Он понял,  что играет вхолостую. Ему стало скучно. И сегодняшней лекцией он дал понять и это.  Её я тоже не записала, а память удержала одну им высказанную мысль: «Приукрасить действительность  преступно…  Слишком натурально показать ее – значит, тиражировать зло.   Самое лучшее для художника – моральная проповедь»  Есть над чем подумать…  А  третьего дня оказывается   вместо занятий   по истории, которые я пропустила, состоялась лекция Студенова. Я ужасно расстроилась, душе стало так больно, больно.

Ужасно расстроилась: будто потеряла самое дорогое в жизни, чего уже никогда не найду. Даже не ожидала, что это так сильно ударит в  душу.  Поэтому, увидев его в коридоре, смело подошла  и твердо сказала: «Страшно жалею, что пропустила вашу лекцию. И уже хотела ему напомнить  то наше утро. 

Утро    началось с пулеметного бреда. ПО ПОЛЮ ВЗДЫМАЛИСЬ ФОНТАНЫ ЗЕМЛИ ПОДНЯТЫЕ СНАРЯДАМИ  И МИНАМИ. БАТАЛЬОНЫ ЛЕЖАЛИ ПРИЖАТЫЕ К СТЕРНЕ ВРАЖЕСКИМ ОГНЕМ. Атака захлебнулась. Налетели самолеты, вываливая смертоносный груз. Воздух  заполнили неумолимые осколки. Дымно – тол и порох: дышать нечем . Каждая кочка, ямка на счету. Поднимешь голову – и тебя  уже нет. Солдаты лихорадочно окапываются. У каждого   одно желание – уйти глубже в землю. Еще немного  и фрицы полк  смешают с землей. Вскочил наш старший лейтенант, только успел   взмахнуть  рукой: Вперед!– и пластанулся.  Мне показалось, что  он силился  придержать отсеченную голову. Может, даже укрепить ее на плечах. А капитан не успел даже  подняться –

Сразу  тряпично ткнулся  в лужу. И тут откуда-то выскочил замполит с  криком: –

За мной, броском вперед – и не останавливаясь… Вперед! Вперед! Все это было так давно… И ведь почему давно, наверное, но если вдуматься, то совсем недавно…(Она ему хотела напомнить эту картину). А вместо этого жалко пролепетала:
– Я хотела бы, очень хотела,  услышать ту вашу лекцию.

– Это непоправимо, – последовал оглушительно-безжалостный ответ  

– А в следующую пятницу? – обреченно напомнила  я.
– Я буду.

Радость обогрела меня. Стало  легко и появилось ожидание чего-то замечательного. Студеный постоял немного, молча, наклонив кудри  и спрятав за густыми длинными ресницами умные глаза, а потом мягко повторил:

– Я буду. И добавил: – В последний раз в вашей жизни.

– А экзамен? – оборвалось все у меня внутри:

– Как же так?

– Экзамен не лекция. Кстати, будет зачет.

Увы, мне…Последняя лекция, и в ней для меня ни слова. Слушать было утомительно. Студенов казался скучным, серым, ни одной яркой мысли и ничего по существу. Странно. Последний раз в жизни и так? Я решилась.

Я бежала за ним и догнала его только  у ворот университетского дворика.  В этой его лекции я не поняла его личного отношения к теме и  сказала, что в отличие от предыдущих лекций   эта лекция мне показалась одновременно насыщенной фактами и бедной. – Так сложилось, мой дорогой академик. Заметив, что я расстроилась, он извинился и, простившись, скрылся в подземном переходе.

По дороге домой я кляла себя, на чем свет стоит. Надо так влипнуть  перед самым зачётом. Да что там зачёт! В нём ли дело! Зачем это я полезла с критикой  и нравоучения к такому человеку. Что он обо мне теперь думает? Ну зачем ему – личное отношение к материалу, изложенному совершенно четко  и с большим знанием дела. Вот дура, так дура и что, а? он обо мне думает? – жгли меня мысли из-за моего идиотского поведения. Чего я хотела? Чем жила? Ненормальная, с ума сошла! Нелепость какая. Надо ж такое вообразить!  

Сегодня был зачет. Как  ни странно, как раз потому, что, может, не хотел возвращаться к последней нашей беседе с ним теме, Студенов  выбрал для меня  самый легкий вопрос.  На чистом листе бумаги собственноручно написал название темы: Герой нашего времени. Композиция.

Аудитория, в которой мы сдавали зачет, была очень маленькая. Так близко к экзаменатору мне еще никогда не приходилось располагаться – не пошепчешься с соседом.  Вместе со мной в комнате готовились отвечать еще несколько моих сокурсников. Студенов сидел за учительским столом  и выразительно поглядывал на меня. Я на него. Видимо чары  в какой-то момент возымели действие. Он встал из–за стола и неуверенной походкой двинулся в мою сторону, как будто не зная зачем. Подошел и неожиданно спросил: моя помощь не нужна? – Нет, спасибо – ответила я. Все в аудитории невольно переглянулись, а у Попова чуть глаза не вылезли из орбит от такого любезного  предложения. Наконец подошла моя очередь отвечать. Я вымучивала вслух доставшуюся тему, но Студенов, похоже, и не слушал меня. Он просто наблюдал. Когда я закончила говорить, он задал мне всего один вопрос и, как мне показалось, заранее приготовленный.

– А вы не помните, чем закончилась повесть «Фаталист?»

Я задумалась, вспоминая. Тогда он подсказал мне.

– Она закончилась какой-то фразой Печорина. Какой? Что он сказал?  

Господи! Как бы мне хотелось  удивить его своим  знанием!  Но, увы… Студенов молча осудил меня, но зачет  поставил. Я вышла из аудитории и, не отвечая ни на чьи вопросы, расспросы  о настроении преподавателя, помчалась  в библиотеку, полагая, что такой умный человек, как Студенов, зря ни о чем не спросит. Я не ошиблась. Он простился со мной   фразой Печорина: «Я привык сомневаться во всем». 

А примерно через месяц я увидела его входящим в  Военно-политическую академию,  где мы с ним танцевали на вечере этой академии перед тем, как он пришел к нам читать лекции по русской. На вечер   меня пригласил мой однополчанин литературе. Тогда мы с А. С много танцевали и говорили о Лермонтове, и ему, по-моему, нравились мои  суждения о поэзии  этого гения. По крайней мере, он оживленно поддерживал разговор и вставлял глубокие, интересные замечания.   А  сейчас встретившись со мной взглядом, он молча отвернулся, даже не поздоровавшись, и я поняла, что больше я его не интересую.

И нечего мне больше гулять возле этой академии. Однако, вопреки здравому смыслу все же не прекратила своих попыток снова встретить Студенова. И я упорно там гуляла, тем более, что там был прекрасный сад с цветами выше всякой фантазии и вспоминала тот великий прорыв обороны немцев на Орловско-Курской дуге, когда я с поля боя вытащила полковника, этого Студеного, привыкшего во всем сомневаться. Хотя, конечно, где ему меня было запомнить: он был почти без сознания, и все лицо в крови. А я сама была в грязи и крови – О!

Сколько вытащила раненых из-под огня тогда. Может, еще вспомнит и улыбнется… А улыбка – Ооо…Одна улыбка– чего стоит: нет слов! прошлась  мимо зеркала, вроде бы случайно повернулась. На меня пытливо смотрела девушка с волнистой  густой копной   волос  над огромными голубыми глазами под    густыми дугами смолистых бровей:  все это дополнял слегка вздернутый носик.  И за что я была так недовольна своей внешностью?  Может, не хватало  изящества. Но почему художник назвал меня Дианой – охотницей. Наверное, не зря же и даже просил попозировать для картины  об этой богине.

Я прошлась перед зеркалом. А что? – ноги длинные стройные.  И  вся я пружинистая. Не хватает только лука со стрелами в колчане. Да надо будет у Купидона попросить несколько его волшебных стрел, от которых не спасется ни одно сердце, даже такое, как у Студенова. Жива пехота. Иду к Купидончику. А потом броском вперед – и не останавливаясь. Вперед, вперед! И Студёнов будет мой!

 

 

Опубликовано 18 Окт 2013 в 22:47. В рубриках: Рассказы. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика