СТРОГИНО» Архив сайта » Фе­дор Головин “Солдатское поле”

Фе­дор Головин “Солдатское поле”

 

( Воспоминания Иванова Николая Ивановича о фронтовой жизни на Финской и Второй мировой войне 1939 – 1945 г.г).

 

Иванов Николай Иванович 

 Начало моей службы в РККа

 

До призыва в армию я работал в Ленинградской области, Подпорожский район. Свирь – 2. Строили электростанцию в 60-ти километрах от Петрозаводска.

Иванов Николай ИвановичВзяли в Красную армию 9 ноября 1938 года. Служба началась в Москве в Красных казармах на улице Волочаевская в стрелковом полку полковой артиллерии. Командир батареи – старший лейтенант Грибков, старшина – Ерохин. Командиры взводов менялись часто, через месяц или два. За зиму 1938–39г.г., в марте заступил четвертый – младший лейтенант Малышев. Командир орудия – Уваров.

Служба в артиллерии интересная. Занятия увлекательные. По боевой и политической подготовке наш орудийный расчёт занимал первое место. В дивизионе нас фотографировали, о нас писали в газете «Красная Звезда» и помещали фотографии.

1 мая 1939 года принимали участие в параде на Красной площади. После парада отпраздновали, а 3-го мая полк выехал в лагеря по Киевской железной дороге на станцию Алабино. Жили в палатках, занимались огневой и тактической подготовкой. Своего командира взвода очень уважали, даже любили за его отношение к нам, в общем, коллектив был как единый железный кулак.

Младший лейтенант Малышев окончил Киевское артучилище, где его друзья получили звание лейтенант, а ему дали – младший лейтенант. Рос он без отца и матери, связался со шпаной. Выручил дядя, помог устроиться в училище. По причине прошлого страдала дисциплина, вот при выпуске и снизили звание, а знания у него были, умел преподнести материал лучше, чем те лейтенанты, что были командирами взвода. Малышев был для нас, как старший брат, несмотря на то, что он был на два года моложе нас – бойцов. Как-то на стрельбах говорит:

– Иванов, давай соревноваться по стрельбе, если ты выбьешь больше очков, то я покупаю пачку «Беломора», если я выбью больше, то покупаешь ты.

Я выбил 29 очков, а он 28. Комбат Грибков и говорит:

– Обогнали тебя бойцы!

– Я горжусь, что бойцы так стрелять умеют. – На второй день он принёс мне «Беломор» и коробку спичек.

По стрельбе из пушки наше орудие вышло первым в соревновании полковом, и догнали до армейских соревнований, но там помешал один майор из Московской академии имени Фрунзе. Младший лейтенант был стреляющим, стрелял с закрытой позиции, рядом находились наблюдатели из академии. Стреляли через лес. Командир взвода подготовил данные и стал передавать нам на огневой рубеж. К нему подошёл майор и говорит:

– У тебя данные не правильные, надо вот так … – командир принял поправку и передал нам на огневой рубеж, дал команду: «Огонь!» Мы дали выстрел. Снаряд упал и разорвался, перелетев наблюдателей метров на сто, все наблюдатели, а их было человек сорок – попадали от страха. За неточную стрельбу нам снизили балл и дальше не допустили. На стрельбы нас провожали с музыкой и с музыкой встречали при возвращении. Командиру орудия Уварову и всему орудийному расчету объявили благодарность и вручили грамоту от командира дивизии.

Соревнование на этом остановилось. Начали вновь заниматься по расписанию.

14 сентября 1939 года наш полк по тревоге срочно вышел на зимние казармы. Всем бойцам вручили повестки от военкомата для раздачи военнообязанным, которые раньше служили в нашей батарее и были приписаны к ней. Мне попал район за Москвой. Мы должны были вручить повестки и при нас военнообязанные должны были выходить из дому. Задание выполнили и вернулись в полк. Взамен танкеток, которыми возили пушки, получили лошадей, танкетки сдали. Раньше батарея состояла из 12 человек, а теперь сформировали из 218, три взвода огневых и взвод боепитания. Получили обмундирование, закончили формирование и направились на станцию для погрузки. Кони раньше в артиллерийской упряжке не были, не тянут, жмут друг на друга и на улице Москвы свалились под мостом, загородив дорогу. Шум, гам, кричат: «Скорее!!!». Ездовые чуть не плачут, хватили горя. Одному ободрали ногу. Прибыли на железнодорожную станцию, надо грузить хозяйство в вагоны, а грузить не кому. Все приписники разошлись прощаться с женами. Нас, кадровых бойцов в батарее – семеро, вот и пометались. Надо грузить коней, пушки, боепитание, сено, овёс, для себя продукты, а паровоз то и дело даёт гудки. Уже сил нет, готовы упасть, а приписники расположились, кто где, видимо, знали, куда мы едем, а нам говорили, что проводится сбор и просто учения. Погрузку закончили и приписники уже запрыгивали в вагоны на ходу. Приехали в Полоцк. Разгрузились. Пошли по направлению к польской границе. На привале политрук нам сказал, что идём подавать братскую руку западным украинцам и белорусам, которые находятся у поляков, их могут забрать немцы. Правительство решило взять их под защиту и присоединить к нашим украинцам и белорусам.

 Идём к польской границе. Кони освоили упряжки, а мы никак не освоимся: друг друга не знаем, не говоря о взводе, даже свой орудийный расчёт как положено, не знаем.

Командиры новые. Командира батареи Грибкова поставили командиром дивизиона, Малышева тоже, по-видимому, командование учло его успехи в соревновании по стрельбе и тактике. Командир батареи стал лейтенант Милин, командир взвода – лейтенант Иванов, командир орудия Муравьев.

 С Муравьевым мы подружились быстро. Он только из школы, знания были почти как мои – об этом я узнал потом. Младший лейтенант говорил нам, что сделает так, чтоб мы могли заменять друг друга и командира. На занятиях подавал команду: «Командир орудия убит. Заменяет такой-то». На занятиях по тактике назначал вести тягач орудия по топографической карте и искать место огневой позиции, которую он покажет на карте. Мы приезжали и находили всё правильно.

 

К польской границе

 

По команде идём вперёд. Прошли километров 10, сделав два привала. По словам гражданских лиц – до границы 12 с гаком. Идём ещё 10 км, опять скажут – километров 8 с гаком. Мы за день до Полоцка не дошли. На второй день часов в 10 организовали завтрак. Ждём, когда откроют границу. Пока завтракали, командование договорилось с их руководством, и шлагбаум подняли. Пересекли границу 17 сентября 1939 года. Идём по польской территории как по своей. Вошли в деревню. Крестьяне встречают хлебом и солью, подают пить. Устроили целый оркестр: играют, кто на гармошке, кто на скрипке, кто на балалайке. Встреча была хорошая. Один боец нашего взвода снял шапку, идёт, прижав руку к груди, и раскланивается на обе стороны. Идём. Нас обгоняют на велосипедах, по виду это бедные крестьяне, у некоторых на ногах выдолбленные из дерева галоши. Часов в девять вечера дошли до леса и организовали одновременно обед и ужин.

Пехота – оружие в козлы, а сами к кухне. Мы пока развернёмся, установим орудие, развьючим лошадей, только потом сами кушать. Пехота спит, а мы только получаем ужин.

 

 ***

Кушаю как-то на откидном щитке орудия, подходит командир орудия – Муравьев и говорит:

– Иванов, наш расчёт сегодня заступает на охранение батареи, ты заступаешь первым, а сменит второй номер – Мигачев, он лежит вот здесь, я лягу рядом.

Время прошло час или полтора, как мы остановились. Вдруг на той стороне леса застрочил пулемёт и тут же заиграл наш рожок «Подъём». Наш пулемёт дал в ответ очереди две, три и все стихло. Пехота разобрала оружие, построились на ходу в колонну, и ушли по маршруту. Мы пока запрягали, выезжали на дорогу, от пехоты и своих взводов отстали. Едем вперёд через лес, поле. Вперёди, в километрах 5–6 идёт стрельба из винтовок и пулемётов, а у нас в колонне никто, никакой команды не подаёт. Решил проверить, кто ведёт колонну, и забежал вперёд, там, на коне – Муравьев.

– Муравьев, это ты?

– Да.

– Куда мы едем?

– Не знаю, куда и где командиры других орудий, что делать, тоже не знаю.

– Давай встанем здесь и займём круговую оборону, у нас три пушки и два ручных пулемёта. – Так и сделали, пушки отцепили, зарядные ящики и коней угнали в лощину метров на 150–200. Пушки поставили: одну направо, вторую налево, третью назад, один пулемёт вперёд, а по бокам выставили парное, боевое охранение.

Стоим часа два, вдруг, слева, боевое охранение кричит:

– Стой! Кто идёт? – человек на ломаном русском языке отвечает, что идёт к пану на работу. Привели его к нам.

Проверили, обыскали. Оружия при нём нет. Стали допрашивать: где живёт. Он указал на угол леса, туда, откуда мы вышли.

– Там мой дом, хутор. Иду к пану на работу. – Показывает туда, откуда стреляют. – Там мой пан живёт.

Решили его задержать, чтоб показать старшим командирам.

Перед рассветом к нам подъехал командир взвода Иванов и вновь допросил. Задержанный повторил сказанное, и он его отпустил. Тот пошёл прямиком через поле туда, где продолжалась стрельба. Мы снялись с позиции и поехали большаком. Через шесть – семь километров показалась река. В стороне мост, вперёди мельница и плотина. Через плотину тоже был мост, но его разобрали польские офицеры, после того, как по нему прошла наша пехота и первые взвода батареи, там их обстреляли. Обстреляли и второй полк нашей дивизии, что шёл другой дорогой по той стороне. Ночью не было видно – кто стреляет, стреляли свои в своих, по наводке польских офицеров. Полки должны были соединиться в определённом месте, а им устроили стычку.

Когда мы подъехали – мост наладили. Увидели убитых людей и коней, опрокинутую кухню. Много понесли потерь из-за польских офицеров, гонявших на велосипедах узнающих наш маршрут, чтоб встретить нас огнём. После этого их стали задерживать и брать в плен. Был задержан и «панский работник», которого мы допрашивали.

В первые дни проходили по 75 км, шли часов до 9–10. Отдыхали то в лесу, то в поле. Отдых был не более четырёх часов. В темноте нас обстреливали поляки. Бойцы стали слабеть и отставать. Несли большие потери, да к тому же пошёл дождь. Сырость. Походы сократили до 60 км в сутки и потери прекратились.

Идём как обычно, пехота вперёди, мы за ними. Справа на поле человек 15 женщин убирают панский картофель. В конце поля хорошая панская усадьба. Когда пехота поравнялась с домом – с чердака ударил пулемёт, из окон – винтовки, многие бойцы и командиры вышли из строя. Мы просили командование, чтоб бросить два – три снаряда, но нам не разрешили. Дом окружила пехота и взяла в плен пять польских офицеров.

Другой раз, в одном из местечек, на площади, по пехоте поляки открыли огонь из пулемётов, где было много ранено и убито. За весь поход, таких случаев было много.

Польская армия распалась. Солдаты разошлись по домам. Немцы шли к Варшаве, не имея сопротивления, без боёв, вот польские офицеры и действовали по указке немцев.

Мы прошли по Западной Белоруссии 1200 км – города: Молодечно, Гродно, Лида, Вильнюс и др. Остановились в местечке Куренец. После освобождения Вильнюса его отдали Литве, это был город литовский. Литовское правительство переехало в Куренец из Каунаса. В Куренце нас разместили на частных квартирах и начали заниматься по расписанию. Обучали конному делу, езде в седле, прыжок в седло на скаку коня по кругу, рубить лозу, «ножницы» – занятия интересные и мы их любили, но освоить по настоящему не пришлось. Наш полк из Куренца перевели в Молодечно, в польские казармы. В Молодечно пришли в конце октября, разместились в военном городке, а кони в теплых конюшнях.

В Октябрьскую (7 ноября), на площади провели парад. Прошла пехота, а мы проехали парно.

Вскоре началась война с финнами.

 

Финская кампания в понятии участника

 

Финны напали на Советский Союз и хотели захватить Ленинград, Петрозаводск, Кировск, Мурманск. Может, и на большее были планы, но им не удалось продвинуться далеко. Наши потеснили их назад и вели бой на финской территории. В конце ноября нас привезли на фронт, где шли ожесточённые бои. На нашей территории финнов уже не было. Местность очень сложная: болота, леса. Поля не очень большие. Местность преодолеть очень сложно. Выгрузили нас на какой-то товарной станции и полустанке. Огневые взводы и взвод боепитания сразу ушли в лес. Время, было, часов пять вечера. Нам организовали обед, он же оказался ужином. Ночевать остались в лесу. Из еловых и сосновых веток сделали постель, набрали сухих дров и развели небольшие костры, так ночь и проспали. Утром, после завтрака пошли к линии фронта. Километров через двадцать стало слышно, как ухают пушки, прошли ещё пять – слышны пулемёты.

Остановились снова в лесу, где наша батарея получила приказ – поддержать огнем стрелковую роту, которая идёт в наступление. Мы приданы этой роте на время наступления.

 

 ***

Рота вышла из леса и наступала на одну из высот, где окопались финны. До их окопов километра полтора, для них рубеж выгодный, так как местность просматривается очень хорошо. Заметив пехоту, финны открыли огонь из миномётов и пушек. Мы выкатили орудие на открытую огневую позицию и тоже открыли огонь по замеченному орудию. Началась артиллерийская дуэль – это уже настоящая война, не как в польском походе, где велась только винтовочная перестрелка. На пятом снаряде финское орудие замолчало. Переносим огонь на миномёты. По нашим позициям открыла огонь ещё пушка. Мы решили сменить позицию, а по этой пушке открыло огонь другое наше орудие и поразило эту пушку.

Наша пехота продвигается вперёд, осталось ещё метров 400–500. Бьют финские миномёты. После короткого наблюдения находим их расположение и открываем огонь. С приближением нашей пехоты, финны открыли огонь из пулемётов, ведём и с ними борьбу.

Финский артиллерийский и миномётный огонь начал затухать. Пехота совсем близко и скоро бросится в атаку. Мы продолжаем вести огонь по появляющимся огневым точкам.

Пехота поднялась с криком: «За Родину!», «За Сталина!», «Вперёд!» «Ура!».

Наш вклад в первую победу обошёлся без потерь. Мы поднялись на высоту и осмотрели местность. С высоты видно очень далеко, даже через леса, расположенные в низовье. Решили, что здесь будет командный пункт нашего командования, и мы не ошиблись – на западном склоне высоты начали строить НКП.

Пехота занялась преследованием противника, а мы с миномётчиками ждём указаний о дальнейших действиях, то есть к какой роте или батальону нас направят. Идёт разговор о финской укрепленной линии Маннергейма. Сколько до неё, мы пока не знаем, но чувствуется, что наше командование готовится к сильному удару. Пополнение боеприпасов задерживают. Танков на нашем участке не видно. Самолёты появляются только для разведки. Тщательно маскируемся. Финские самолёты летают тоже редко, не замечая наших позиций скрытых в лесу. Возможно, финны готовятся к решительному удару.

Мы получили приказ. Едем к месту назначения батареи. Нас стали кормить два раза, а на ужин – что останется, но нам не хватает, не то чтоб оставить на ужин.

 

 ***

Батарея остановилась в лощине, в кустах, где есть небольшие полянки. Вперёди слышна и видна пехота, после обеда они начали занимать огневой рубеж, зарываются в землю, чтоб не было видно ни с воздуха, ни с финской позиции. Мы приступили к ужину. За день так нагуляешь аппетит с орудием да со снарядами, что спасу нет, как жрать хочется, ещё бы столько съел, где уж там оставить на ужин. Кормили как обычно – солдатская порция. Отдохнули. Наломали веток под бока, одну палку вниз, две – наверх и втроем ложились спать. Среднему, конечно, хорошо, но и крайние засыпали, положив головы на вещмешок.

При подъёме командиры строго следили за людьми, чтоб не остались в спячке, так как поднимались потемну, а некоторые спят крепко, приходилось искать в снегу, иногда заносило снегом.

Стрелковые роты на месте тоже малость отдохнули, спали, как и мы по три человека. Много было обморожений ног и рук, некоторые совсем погибали. Перед рассветом стрелковые роты начали продвигаться короткими перебежками вперёд, и ушли километра полтора. Мы начали готовиться для ведения огня с закрытой позиции. Стреляющим от батареи ушёл наш командир взвода Иванов со связистом из взвода связи. Они обогнали стрелковую роту, вышли вперёд, нашли место для наблюдательного пункта и быстро его оборудовали. Замаскировали и передали предварительные команды.

Командир орудия Муравьев, с которым мы были в польском походе, характером он валоват, на ходу тяжеловат, но у нас с ним согласованность. Я продолжаю работать наводчиком, и он всегда был согласен с моим предложением, хотя окончил школу младших командиров, его знания от моих далеко не ушли, иногда делали общий вывод.

Пехота вышла на исходный рубеж. Противник её обнаружил. На этой улице финны почти в каждом доме, на других, наверное, то же самое, он открыл миномётный огонь. Наши миномётчики дали ответный залп. Стреляющий – лейтенант Иванов по телефону даёт команду проверить установки и подготовить орудие на пристрелку. Когда финны из миномётов и орудий открыли массированный огонь, он засёк их точки и по ним начали вести пристрелку, потом перешли на беглый огонь всей батареей по пять снарядов.

Команды лейтенанта больше не слышно. Вышли финские танки против нашей пехоты. Их подбили стрелки ПТР, которые шли вместе с пехотой. Подбили три танка, а три вернулись в деревню. Пехота врывается в деревню. Нам тоже приказано спешить. Орудие у нас на лыжах, орудийный расчёт на зарящике, остальные, кто на лафете, кто на лыжах, а мы верхом, спускаемся скорей к домам, там пехота уже ведёт уличные бои. На этой улице финны почти в каждом доме, на других, наверное, то же самое. Стрельба с чердаков, из окон, из-за угла, отовсюду. Пехота несёт большие потери, но нам стрелять по домам не разрешено, видимо, хотели предъявить ультиматум, но потом разрешили бить из орудий через три дома, тут началась работа безжалостная.

В деревне дома очень хорошие, на чердаках – летние комнаты, окна в крыше на солнечную сторону. Перед карнизом резной балкон, для выхода на него – филенчатая дверь, украшенная красивой резьбой. К этой красоте и мы приложили своё старание и умение, только щепки полетели. Пехота часа два старается выбить финнов из оставшихся домов, но они не уходят и не сдаются, несём большие потери. Нам с открытой позиции не дают стрелять. Финны напористые, не боятся, что на них идут в штыки, принимают бой, действуют смело и решительно.

Нам разрешили стрелять по каждому дому, и они начали выскакивать из горящих домов, почти у каждого лыжи, и гонят на другую улицу так ловко, что стрелки не успевают их поразить.

Улицу забираем, но домов не остаётся. Окружаем другие улицы. Батарея разбивается по взводам, взводы по ротам, роты по улицам и огня со стороны финнов становится всё меньше и меньше. Они уходят из деревни, оставив заслоны, но и они держатся до последнего, в плен не сдаются.

К темноте деревню взяли. Пехота проверила все оставшиеся дома, и приступили к обеду, как всегда в это время. Ночевать остались в деревне, по два орудийных расчёта в доме. Наряд выставляли по два человека и стояли по часу. С вечера протопили и в тепле выспались от души. Хозяева сидели где-нибудь в ямах, жители сел всегда так делают.

Утром, в шестом часу подъём, в семь завтрак и снова в путь, походной колонной с пехотой через овраги, леса и поля. Из лесу неожиданно открыли огонь. Пехота быстро развернулась и взяла их в кольцо. Миномёты покончили с делом, и мы пошли вперёд. На выходе из леса остановились и стали занимать исходные рубежи для наступления на деревню, в которой не более ста домов. Охватили подковой и начали приближаться, финны открыли огонь из миномётов и орудий. Мы с открытой позиции начинаем обстрел, и они огонь перебрасывают на нас, в это время пехота занимает деревню. В нашем расчёте один убит и двое раненых. Деревню взяли, но финнов в ней почти не было.

Каким-то образом обед приготовили засветло, часа в два. Пообедали и пошли дальше за пехотой. Поле, лес, деревня или военный городок, а там «линия Маннергейма».

Пехота расположилась на выходе из леса, мы за ними в лесу. Отдохнули на ветках, кто как мог. Вот готов и завтрак, дали команду: «Оружие в козлы. Лошадей в сторону от орудий». Получили завтрак и приступили к еде. Я встал возле своей пушки, котелок поставил на верхний откидной щиток и начал орудовать ложкой. Справа, по редкому крупному лесу в нашу сторону перебежками пробираются не менее взвода в белых халатах и костюмах. Я понял – это финны. Быстро схватил ручной пулемёт, который был нам предан и стоял в козлах около пушки, крикнул: «Справа финны!!» – и открыл огонь.

Батарейцы побросали котелки и к оружию, но я задержал финнов, они залегли и открыли огонь. Наши вооружились, финнов окружили и почти перебили. В плен сдались человек семь. Они нам здорово помогли своими показаниями, теперь мы представляли, где находится «линия Маннергейма». За эту операцию командование перед строем объявило мне благодарность, и представили к награде, получил медаль «За отвагу».

Пехота расположилась на выходе из леса. В двух-трёх километрах от леса та самая «линия Маннергейма», о которой так много вели разговоров. Говорили, что эту линию обороны не взять, она построена на высоте, идёт грядой на север много километров. Сделана линия из резиножелезобетонного сплава со сплошным подвальным ходом, разделенным на бункера с массивными дверями на западную сторону, а с восточной стороны сделаны амбразуры для орудий, пулемётов и прочего оружия с сектором обстрела не менее 130 градусов. Внутри бункеров имеются койки, столы, стенные шкафы для продуктов и посуды. Проведено электричество, вода. Обслуживаемая прислуга здесь проходила службу и находилась на казарменном положении. Вблизи никакого городка не было. Поле обстрела по всей линии было чистым, леса вырубили или обошли стороной. Вот такой укреплённый район нам надо во что бы то ни стало взять. Целым, конечно, не взять, нужно громить всю линию.

Был разговор, что это укрепление строили немцы, может и правда, они и финнов натравили против нас, так как у нас с немцами в то время был договор, заключённый в июле или августе 1939 года, торговый и о ненападении.

 

Взятие «линии Маннергейма»

 

Пехота залегла на выходе из леса. Мы остановились в лесу и закапываемся в землю. Нашей батарее дали сектор обстрела в захвате одной роты, которую мы поддерживаем. Перенесение огня в другие секторы только по приказу выше стоящего командира, в виду помощи другим ротам или батареям.

Севернее нас гремит артподготовка. Самолёты летают стаями. Слышны взрывы бомб, а мы всё копаем для орудия окоп. Землю ничем не возьмёшь, ни топором, ни ломом. Целый день пробухали, к вечеру чуть спустили своё орудие, получилось надёжно, только бы позицию не пришлось менять. Расстояние до цели около двух километров, возьмут ли наши снаряды? Конечно, осколочными делать нечего, надо фугас или бронебойные снаряды, иначе не пробьёшь.

Ночь провели спокойно, спали по очереди, а с рассветом наши самолёты поднялись над линией и оглушили взрывами бомб. Через головы, из глубины нашего тыла летят снаряды дальнобойных орудий. Мы тоже открыли огонь по амбразуре, откуда выставлен ствол орудия, а из другой амбразуры пулемёт не даёт нашей пехоте поднять головы. Ударили по нему. Четвёртый снаряд разорвался около амбразуры и пулемёт замолк. Пехота поднялась и делает бросок вперёд, но через две, три минуты амбразура ожила, и мы вновь бьём по ней. Снаряды взрываются над укреплением, впиваются в стену, грохот, сплошная стена дыма, осколки летят как комья. Самолёты вновь нанесли бомбовый удар, но как дым рассеется и просветлеет, мы видим, что всё на своём месте. Пехоте продвигаться не дают, и она целыми днями лежит без движения.

Когда наносили бомбовые и артиллерийские удары – финны стрельбу прекращали, но подойти ближе к линии тоже нельзя, чтоб не попасть под разрывы своих снарядов. Много дней и ночей мы стояли в своём окопе с орудием, а сдвига всё нет. Много снарядов выпустили, а толку нет. Потом стали находиться бесстрашные бойцы, которые шли на самопожертвование. Они брали с собой ящик взрывчатки, ползли к амбразуре, пододвигая ящик с зажжённым фитилем, или находили входную дверь и бросали к ней ящик с горящим фитилем. Некоторые подползали к амбразуре и ложились на пулемёт или ствол орудия. В это время рота продвигалась вперёд, переходила через верх укрепления, врывалась в дверь и завязывала бункерные бои. Только таким образом расширяли освобождённый участок укрепления или били в одну точку из орудий, но снаряды редко ложились в одну точку. После взятия укрепления, мы ходили смотреть на результаты своего труда. Укрепления над землей не видно, оно всё в земле, только около дверей видны стены, но не понять, из чего они сделаны, это действительно общий сплав железа резины и бетона. От снарядов – небольшие выжиги или вмятины, а трещин нет. Стены и верх крыши как у вагона полукруглые, при ударе снаряда или бомбы амортизирует и делает рикошет куда-то в бок и при взрыве не пробивает.

Внутри всё побелено белилами, как в жилом помещении. Для боеприпасов настоящие склады с западной стороны, там и запасное оружие, чтоб заменить повреждённую пушку или пулемёт. Тут и оружейная мастерская.

Вот таким образом и взяли «линию Маннергейма», где пробили, где закрыли своим геройским телом амбразуры. Заняли тамбур и стали с пылу расширять огневой рубеж. Долго бились, месяц или более. Окончательный разгром закончили в конце февраля, это по разговорам солдат и командиров, а мы начали пробиваться с сильными боями в направлении Выборга. Там находилась сильная группировка, и финны ещё упорнее стояли за каждую высоту и деревню. Зверски издевались над захваченными в плен, особенно, над женским персоналом.

Всё население смотрело на нас с великой злобой, были злые как волки.

 

Бой за высоту

 

В феврале 1940 года мы бились за высоту уже третий день. Финны стояли насмерть. Пехота никак не может подойти к подножию высоты, бьют из всех видов оружия, местность открытая – поле, а их траншеи и окопы расположены в редком кустарнике. Наша батарея стала нести потери. Пушки тащим на себе, так как подвести на конях не дают финны. Мы и другие орудия продвигаемся так: одни стреляют, другие немного продвигаются вперёд, перекатывая орудие вручную. Мы очень сожалели, что командование не выслали танков для взятия этой высоты. На третий день до финнов оставалось менее трёхсот метров. Разворачиваем пушку, открываем огонь. Смотрю в панораму и отыскиваю пушку или пулемёт, хорошо вижу их расположение, даю выстрел. Перелёт. Взрыв. Убавляю дистанцию и даю выстрел. Взрыв и пушки нет. Ищу новую цель. Под крест панорамы попал пулемёт, делаю выстрел – пулемёта нет.

 

По нам открыли огонь из пушек, но их снаряды рвутся позади нас. Беру одно из орудий на прицел, даю выстрел – перелёт справа. Изменяю угломер и дистанцию, после выстрела – пушка на боку, расчёта не видать. Пехота всё ближе и ближе подходит к траншеям, мы снова толкаем орудие вперёд, и нас достает пулемётный огонь. Разворачиваем орудие, нахожу пулемёт и даю выстрел. Перелёт. Убавляю дистанцию, делаю новый выстрел, и тут мою левую ногу дернуло с большой силой назад, я не устоял на коленях – упал. Командир орудия Муравьев хотел снять валенок, но сильная боль не дала этого сделать. Командир сам встал к орудию, а один из бойцов помог мне добраться до воронки от снаряда, оставив меня там, сами продолжают вести огонь. Теперь в расчёте будет большая задержка. Надо подносить снаряды, подавать, заряжать, управлять лафетом, а их осталось всего четыре человека. Как жаль, что не могу помочь. Пуля сидит в ноге и не даёт ей пошевелить. По нашему орудию огонь прекратился и Муравьев прибежал ко мне в яму, осмотрел ногу и нашёл заход пули, а выхода нет. Он ушёл определить место боепитания и прислал бойца мне на помощь. Мы добрались до оврага, где нашли санитара. Я попрощался с бойцом, и он ушёл к орудию. При расставании с Муравьевым, у него вышли слезы:

– С нами что будет? Может, и в воздух взлетим, – поцеловал меня и ушёл к орудию.

– Успехов вам, ребята, или раны небольшой! – крикнул я в след.

Санитар разрезал сзади голенище моего валенка, снял с ноги, размотал портянки, нашёл пулю, вынул ее пинцетом. Вся нога в крови, грязно, рана налилась каким-то отеком почти до колена. Санитар положил клок ваты, прихватил бинтом, завязал портянкой, «охомутал» какой-то рваной фуфайкой и положил на сани с другими ранеными. Соседи мои были ранены, один в руку, второй в ногу. Повезли нас по оврагу, к какой-то финской деревне, где был санбат в большом доме, школе или больнице.

Врач осмотрел и направил на операционный стол делать операцию. Хирург глянул мельком и сказал, что «гангрена, приготовиться к ампутации». Я этого слова не знал и спросил у медсестры, она сказала, что удалять. Я решил, что умру, но удалять не дам. Хирург начал успокаивать:

– Придумаем что-нибудь другое.

Положили под общий наркоз. Когда очнулся, скорее, поднял голову и увидел, что нога на месте, так обрадовался, что хотел соскочить с койки, но был очень тяжёлый после наркоза, и температура – под сорок градусов.

Пуля занесла в рану много волос, грязи, вот и получилось воспаление. Скорая операция и уколы против столбняка сохранили ногу. Пуля попала в левую стопу, между мизинцем и безымянным пальцами, насквозь не вышла, торчала, пока валенок не разрезали, да не вынули её.

На второй день, при обходе, хирург сказал, что опасность прошла стороной, и будем ждать улучшения. Я был очень рад, ведь буду ходить на своей ноге. Температуру за неделю сбили до 36 градусов. Начал ходить на костылях, нас – выздоравливающих, переправили ближе к Ленинграду, на Волхов.

Пока лежал в госпитале, война кончилась, где-то в середине марта.

Так я и не дошёл до Выборга, хотя оставалось недалеко.

 

После войны

 

После окончания войны наш полк переехал в Минск.

Чтоб найти свою часть, меня направили из госпиталя в Ленинград, там был штаб округа, где дали направление в Калининскую область, небольшой городишко Опочка. Там наших не оказалось. Местный военный комендант к вечеру дал направление в Минск. Часть стояла в шести километрах, в военном городке Уруч, куда я попал в середине апреля.

Муравьев встретил с объятиями. Много рассказал новостей. Выборг они прошли стороной, в городе не были. Многие из батареи остались лежать на финской земле, это: командир батареи Силин, командир взвода Иванов и много рядовых бойцов, в том числе и мой провожатый до санбата.

Живём мирной жизнью. Занимаемся по расписанию, да какое там расписание, если в голове одни думы о доме. Скоро осень. Через шесть месяцев будет два года как в армии.

Вместо Ворошилова, наркомом стал Тимошенко. Он издал приказ, в котором говорилось, что солдатам срочной службы, участникам боев с финнами и не имеющих дисциплинарного взыскания, присвоить звания младших командиров. Всему младшему составу сделать срок службы три года.

Наше домашнее настроение отпало

В другом приказе говорилось, что все демобилизованные по прибытию домой или на работу должны сдать всю военную форму или одежду.

Приписной состав провожаем домой, на душе стало трогательно больно. Призвали их из Москвы много, было 218 человек, осталось – около 50, не более, да из разных областей человек сорок – пятьдесят. После их отправки, нас кадровых в батарее осталось человек пятнадцать, всего два орудийных расчёта.

Занимаемся по расписанию. Матчасть мы и так знаем назубок, тактику прошли в боях, на практике. Конное дело в расписание не включили, а интерес к этому у многих был. Начали готовиться к первомайскому параду. С пушками на конях собрали три расчёта. Ряд состоял из трёх пушек. Добавили из других дивизионов и собрали колонну рядов из четырёх. 1 мая прошли парадом по площади Минска.

В начале мая получили пополнение из молодых солдат. Занятия начались регулярно. Новый командир батареи – старший лейтенант. По национальности – еврей. Фамилию не помню. В финскую в боях не участвовал, а был строгий. Участникам боёев приказывает заниматься, начал нам «хвосты поджимать».

 

 

Вступление в Литву

 

В конце июня 1940 года, по договору с правительством Литвы, наши войска были введены на её территорию. Литва была самостоятельным государством, как и Латвия с Эстонией. На основании договора и наш полк вошёл в Литву. Мы, двигаясь вдоль и поперёк, сделали марш в 1200 километров. Остановились меж городов Тельшай и Наренай у озера. Приступили к занятиям. Я, теперь, командир орудия.

В начале августа ездили на Балтику для поведения боевых стрельб, стреляли с закрытой позиции по движущимся целям – танкам и машинам. Все упражнения выполнили на отлично, и мне объявили отпуск на десять дней. Отпуск мой сорвался по вине ребят.

После стрельб заехали к одному помещику в имение, где бойцы моего расчёта сорвали брюкву и спрятали под чехол ствола. Я об этом не знал, а командир батареи проезжал мимо и увидел. Подозвал меня, я ехал вперёди орудия, остановил и скомандовал:

       – Слезай с коня!

Я слез, отдал коня наводчику, начал спорить с комбатом от души. Он отдаёт своего коня кузнецу, что был у нас на батарее, а мне новая команда – «Идём со мной!», – и мы пошли в кусты.

Заводит меня в сторону от дороги, вынимает наган из кобуры, а я винтовку на изготовку против него выставил, В Литве она всегда была заряжена, а штык насадил, когда в кусты стали заходить. Он хотел меня напугать, да сам струсил и ничего не сказал. Повернулся к дороге и говорит:

– Пошли!

Батарею догоняли километров пять, маршируя на пару хорошим шагом.

Нарком Тимошенко издал устав, где было сказано, что командир имеет право применить к подчинённому силу и оружие, если он не выполнил его приказание. Устав этот с младшими командирами не прорабатывали, а старшие взялись его применять на подчинённых. Командир кому по лицу шлепнёт, кому перчатками стеганёт, заставлял и командиров взводов рукоприкладством заниматься. Нас младших командиров стал принуждать применять силу к бойцам.

Был у нас старшина Коваль, нашего года призыва, он окончил полковую школу младших командиров. Парень был ходовой, решил обжаловать моё дело. Выехал военный трибунал, и комбата судили. Дали пять лет, а младшему лейтенанту – три «за рукоприкладство». После этого стали прорабатывать Устав со средним командным составом, а они с младшими командирами и бойцами. После этого, мне за отличное выполнение боевых стрельб присвоили звание старшего сержанта, а в отпуск не отпустили, комбат не хлопотал, замял.

Латвия, Литва, Эстония, в конце 1940 года вошли в состав Советского Союза и стали союзными республиками, а их армия влилась в состав Красной Армии.

 

На границе

 

В январе 1941 года нас направили на границу около города Кенигсберг, ныне Калининград, там, по приказу командования, начали строить новые укрепления на границе с немцами. Так мы оказались на немецкой границе. Немцы ходят вдоль своей стороны границы, мы – по своей стороне. На виду у них строим укрепления. В начале марта такую работу признали неправильной и нас, младших командиров, собрали со всего полка и направили в распоряжение ЛВО, в город Великий Новгород. Про остальной состав нашего полка мы ничего не знали, возможно, их расформировали полностью.

 

В Новгороде Великом

 

В Новгороде мы влились в стрелковый полк.

До мая находимся в составе взвода младших командиров. Прошёл первомайский парад в Новгороде. 3 мая наш взвод направили в лес под Лугу, для постройки летнего лагеря полка, где мы до 17 июня строили палаточные гнезда, подвальные склады. Срубили конюшню. 17 июня весь полк пришёл в лагерь. С этого дня по субботу 20 июня мы возили снег в подвал овощехранилища. Даже в субботу, перед войной возили снег, а в воскресенье объявили войну.

Наш стрелковый полк вернули в Новгород для формирования.

Полк быстро сформировался из пополнения, в основном, новгородцев. Ребята очень хорошие, дружные, боевые. Нам дали отделения, а меня сделали помощником командира взвода.

После формирования направились в Псков, но он уже был занят немцами.

 

Первые бои Отечественной…

 

До Пскова оставалось километров двадцать, но мы не дошли до переднего края, свернули с дороги в лес и сделали обед. После обеда командир роты зачитал приказ: «5 июля 1941 года наша рота наступает на деревню с левой стороны от дороги на Псков».

Мы идём по лесу строем, через вырубку вышли на поле, стали приближаться к деревне. Вперёди, метров за триста – высота, от неё до деревни, примерно, столько же. Перед деревней выделяется свежая земля, значит, немцы успели окопаться, залезли в землю.

Командир роты дал каждому взводу своё направление и свой участок окопов. Короткими перебежками пошли на сближение.

Поле было засеяно поздней культурой вроде гречихи, ни высокая, нас полностью не укрывала, а всё же лучше чем ничего.

Мы ползём. Осталось метров 150–200. Подтянулись ещё. Немцы заметили и открыли неприцельный огонь. Мы, продолжая ползти поочередно, вели огонь прицельный. Метров за сто мы поднялись и кинулись в атаку с криком:

– Ура – а - а!

Немцев оказалось больше чем нас, они выскочили из окопов навстречу нам в контратаку. Пошли в ход наши гранаты. Их гранаты остались в окопах, и они не смогли ими воспользоваться, а мы нанесли им такое поражение, какого не могло быть, ни покинь они окопов. Завязалась рукопашная схватка, вот тут пошло дело. Стук, бряк и крик, кто от боли, кто на немцев, кричали, кто что мог. У меня была винтовка самозарядная с кинжалом для рукопашного боя, она очень удобна, наносит страх и можно достать противника метра за два, не подпуская к себе. Немцев уложили почти всех, из деревни подкрепления им не было, артиллерии тоже нет. Деревня от немцев свободная.

Кончили бой, решили перекурить. Смотрю на ребят, а они все чёрные как земля. Я спросил, что они так почернели, или сильно испугались, а они говорят – «ты на себя посмотри, тоже как земля». Курнули минут пять, надо подбирать раненых. Пошли в звенящей тишине, сил нет, видимо, сердце пошло на отдых, а если бы бой продолжался, то хватило б ещё часа на два.

Собрали тяжелораненых, санитар сделал обработку, перевязал. Перенесли всех в деревенский дом и стали ждать подкрепления. Привезли обед в термосах. На эти же подводы погрузили раненых и отправили в тыл. Ходячие раненые ушли своим ходом. Подкрепления так и не прислали, а к вечеру нагрянули немцы на машинах и мотоциклах.

Деревню пришлось оставить, так как нас осталось не более сорока человек. Ни миномётов, ни пушек нет, вот и пришлось вернуться в полк.

Полк находился на прежнем месте. Копали волчьи ямы. Размер их четыре на четыре метра, и два глубиной. Нам дали участок рядом с дорогой Новгород–Псков, два человека на яму. Держали оборону второй линии и копали ямы. Готовые ямы маскировали под вид местности. Копали дня четыре, а ночью шли вперёд на передовую линию фронта. При выходе из леса были выкопаны траншеи, в которых и держали оборону. Лезут немцы – мы открываем огонь, они отходят, видимо просто прощупывали нас – «на месте ли?». Днём они отходили километров на 6–8 назад. Мы рядом с ямами валим лес, такие сосны, что просто жаль. Сквозь эти завалы никто не пройдет ни пехота, ни кони, ни танки. По бокам дороги строили доты, с надеждой, что немцы не пройдут.

Они и не прошли, а обошли нас стороной и заняли пионерский лагерь у озера Ильмень позади нас километров за десять. Мы об этом узнали и стали выходить из окружения лесами да оврагами, остался кто или нет на наших укреплениях, я не знаю.

На второй день, утром, командование решило освободить пионерский лагерь, он был расположен в очень красивом месте, с одной стороны сосновый бор, с другой очень красивое озеро Ильмень. От Ильменя к лагерю тянутся луга в зелени травы и луговых цветов. Мы в этих местах были, когда шли на Псков. Детей в лагере уже не было.

 

Бой за пионерский лагерь

 

Пионерский лагерь занял немецкий мотострелковый полк. Это большая сила. Все на машинах. Штаб полка тоже на колесах.

Мы находимся в пяти километрах от лагеря, в сторону Новгорода, в лесу. Наш батальон получил приказ: выбить немцев из лагеря. Рано утром мы установили за врагом наблюдение.

Часов с семи они начали разъезжаться, направляясь на шоссейную дорогу в сторону Пскова. В лагере осталось более трёх рот.

Наш комбат дал каждой роте своё направление. Первая рота наступает с юга, вдоль озера, вторая рота из леса от шоссейной дороги, наша третья рота – с севера из леса и мы окружим немцев. Сигнал для атаки – красная ракета. Роты выходили на указанные рубежи, а наша рота была ближе к исходному рубежу и вышла раньше. Мы начали пробираться ползком. Немцы нас заметили и открыли огонь из пулемётов. С нашей стороны, перед лагерем, был когда-то выкопан неглубокий ровик в виде канавы для стока воды, этот ровик, заросший зеленью, немцы начали быстро занимать и вести из него огонь. Они боялись зажигательных бутылок, а домики в лагере все дощатые и крашеные, мы с этим разобрались позднее. Выбежав из домиков – начали вести огонь из автоматов и пулемётов, пустили в ход миномёты.

Мы упорно ползём вперёд, осталось метров сто пятьдесят, высокая трава нас скрывает и не так видно, можно делать бросок в атаку, а ракеты всё нет. Подползаем всё ближе и ближе. Взлетает красная ракета, командир роты кричит:

– Родину! За Сталина! Вперёд! Ура!!!

Мы поднимаемся, подхватываем: «Ура-А-А!» Остается метров тридцать и в ход пошли ручные гранаты, началась рукопашная схватка. Победа за нами, мы выдержали! В этом штыковом бою было не так страшно, но нервы всё равно сдают. Закурили и опять «раскиселели», силы нет, даже ходить, а ходить надо, надо подбирать раненых. Осматриваем поле боя. В одном месте, где была рукопашная схватка – небольшая кучка, человек стоит на колене, согнулся, а на него навалился немец и лежит, свесив руки. Нас подошло человек пять, немца оттолкнули, в груди у него воткнут штык. Оказалось, что немца скинули с нашего командира роты, он поднялся, спрашиваем, что произошло, как он оказался под мёртвым немцем.

– Не знаю, вроде не растерялся, а не пойму, как и что. – Оказывается, он сделал длинный укол с большим выпадом на колено, а немец попал высокий, когда штык взял на себя, тот свалился прямо на него, почему его не откинул в сторону, не может опомниться, а может, ждал, чья возьмёт?

Раненых собрали, санитары обработали. Другие роты сделали то же самое, но без нашего фокуса. Лагерь взяли.

Армия отступала, и мы оставили лагерь, когда к нему начали стягиваться свежие силы немцев. Отошли лесами да оврагами в сторону Новгорода. Что было на шоссейной дороге, мы не узнали.

 

Бой за село и встреча с партизанами

 

Наш полк вновь на переднем крае по ночам держит оборону, а днём делаем запасные огневые точки, строим доты и устраиваем лесные завалы, роем «волчьи ямы» для танков. Ловушки для танков – хорошее укрепление, но они вряд ли туда попали. Сапёры ставили меж ям противотанковые мины, и танк должен был попасть. Немецкие самолёты летают над нами и нас не трогают, ведут наблюдение.

Позади нас – ближе к Новгороду, был наш аэродром, рядом военный городок с двухэтажными домами, дома эти разбомбили немцы.

Мы работаем на шоссейной дороге, а мимо нас идут танки, снятые с Ленинградского фронта, идут целый день. Прошла мимо нас не одна сотня танков. Немецкие самолёты в этот день не летали. Танки в наших операциях участие не принимали, возможно, попали к немцам из-за нехватки горючего или по другим причинам.

Мы закончили копать ямы, пошли с котелками в лес за обедом, так как скоро очередь нашей роты. Звучит команда: «Отставить обед! С оружием, в колонну по четыре, становись!» Построились, нам дополнили боепитание, а самим питания нет, пошли от кухни, неевши, голодные. В лесу нам зачитали приказ, что наша рота идёт к немцам в тыл, и будет наступать на деревню с тыла, а батальон наступает с фронта, в лоб. К нам вышел человек лет пятидесяти, в штатской одежде и сказал:

– Я партизан, родом из этого села. Проведу вас там, где нет немцев. Доберёмся к ночи, ночью уничтожим немцев и заберём немецкую полевую кухню. – Другого объяснения не было.

Мы направились в сторону Пскова по лесной вырубке, затем километра три крупным лесом, но он кончился и начался трущебник, лишь кое-где стоят мелкие ели и сосны, больше – сухостой, тонкий валежник и болота непролазные. Партизан с ротным идут вперёди. Все вооружены палками, идём друг за другом цепью и ощупываем тропу. Лезем по болоту часа два, устали, жрать охота, сил нет, а идти ещё далеко. Нас заметил немецкий самолёт и давай кружить над нами, да обстреливать. Пришлось ложиться в болото, кто как на валежник, но жертв не было и раненых тоже. Самолёт сделал ещё круг над нами, помахал крыльями и улетел. По нам начала бить их артиллерия шрапнелью, только визг идёт, но всё с перелетами, опять обошлось без жертв. Кое-как добрались до небольшого леса, площадью гектар на пять. Небольшая высотка. Сухо. Немцы перенесли артиллерийский огонь на лес и начали обстреливать дальний угол. Мы перебрались в противоположный. Обстрел закончился. Мы ещё с полчаса передохнули, но время к вечеру, солнце низко, надо идти. Прошли ещё два километра болотами, с километр хорошим лесом и в гуще леса увидели шалаши из хвороста.

Партизан привёл нас в своё расположение, где находились не только партизанские семьи, но и жители всей деревни. При нашем прибытии из шалашей высыпали все их обитатели: женщины с грудными детьми, малышня. Кругом ходит скотина: коровы, овцы, свиньи, лошади. У нас даже слёзы на глазах выступили. Из-за немцев эти люди вышли из своих домов к комарам и муравейникам, всё из-за них.

Солнце село. Темнеет. Нам вынесли кусок солёного сала, разделили, каждому досталось с половинку спичечного коробка. Был это наш обед и ужин. После этого ужина пошли освобождать село. Шли квартала три лесом, затем трущебник, болото, валежник. Кое-где на кустах свежие заломы отмечают тропинку, идем камышами, высокой травой. Партизан и командир роты идут вперёди. Миновали болото, где можно уйти с головой, в сапогах хлюпает вода. Вышли на кромку леса, здесь высота, поросшая орешником и редкими деревьями. Вперёди поле и село. Взводы получили вводную и разошлись по исходным рубежам. Нашему взводу дали правый край деревни, до неё метров пятьсот по хорошему, по пояс клеверу. Он высокий, мелкий и плотный, жаль топтать. После боя за пионерский лагерь нам дали пополнение – пять бойцов и одного младшего командира. Я только пом. комвзвода. Во взводе 34 человека, так что силы есть. Вооружение: винтовки, 12 автоматов, ручной пулемёт, гранаты РГД-33 по три штуки. Патронов по 8 обойм на винтовку, по полторы сотни на автомат, две коробки на пулемёт. Оружие и боепитание есть.

О готовности наступления наша рота должна дать синюю ракету, чтоб весь батальон пошёл в наступление. У нас всё готово. Взвилась синяя ракета, и мы бросаемся в клевер, пробираемся, где на четвереньках, где ползком. Клевер позади нас примят, как постель. До деревни осталось метров двести пятьдесят, мы начинаем высовываться из клевера, и немцы открыли стрельбу. Оказывается, когда немцы брали деревню, наши выкопали окопы в 200 метрах от деревни, где и занимали оборону. Теперь в этих окопах были немцы. До них осталось всего 50 метров. От батальона ни звука, стрельбы не слыхать.

Наш взвод в 30 метрах от окопов. Командир взвода – кадровый лейтенант, крымский татарин Амиров получил приказ от ротного или самовольно подал команду по цепи: «Приготовиться к атаке!» Дозарядили оружие, приготовили гранаты и слышим новую команду: «Встать! За Родину, за Сталина, вперёд! Ура!» Мы поднялись и с криком: «Ура!» – Полетели гранаты в окопы. Автоматчики и пулемёт на ходу строчит по окопам, и немцы не выдержали – побежали из окопов, мы за ними и навязали им рукопашный бой. Немцев в окопах оказалось очень много, но они не выдержали нашего натиска, видя, что не уйти – приняли встречный бой.

Моё дело – вести за собой бойцов, а я попал в кучу немцев. В этой куче пырнул двоих, размахнулся на третьего, а четвёртый сбоку, как даст прикладом по голове, звёзды из глаз посыпались и звон, как в колокол, но на ногах устоял, тряхнул головой и опять вперёд. Того, которого хотел пырнуть и который меня ударил, ребята прикололи, но всё же третьего достал в этой схватке.

Из деревни к немцам прибежало подкрепление, наши ряды стали редеть. Слышу голос командира взвода: «Назад! Их много!» Мы повернули и побежали назад через окопы. Немцы вели по нам автоматный огонь и бросали гранаты. Один из осколков догнал меня и попал в правую руку на сгибе локтя, не повредив вены. За окопами отползали задом и вели огонь. Немцы за нами не погнались. Из окопов вновь полетели гранаты. Одна разорвалась позади, и маленький осколок поранил шею с левой стороны, под челюстью.

Кровь идёт из обеих ран, и осколки не дают шевелить ни рукой, ни головой. Направляюсь быстрее к лесу. Стрельба стихает. Добрался до леса и зашёл в кусты, где мы стояли составом роты до наступления, там находился санитар. Со мной вышел ещё один солдат, раненый в левую руку, тоже осколком гранаты.

Подошёл невредимым и младший командир, что пришёл с новым пополнением пять дней назад. Был он смуглый, молодой, красивый. Санитар сделал мне перевязку и начал перевязывать второго бойца. Младший командир решил выйти на поле и посмотреть на клевер. Сказал об этом, повернулся, пуля от одиночного выстрела прилетела точно в лоб, он даже не вздрогнул ни рукой, ни ногой. Так в этом бою от взвода нас осталось двое. Стрельба затихла и над полем брани нависла звенящая тишина. Санитар дал направление в санчасть и остался осмотреть поле боя, нет ли раненых и найти другие взвода. Мы вернулись в знакомые нам болота. Время около обеда. Стоит жара. Во рту сохнет. Боец набирает каской воды из болота, мы пьём и идём дальше. Над нами появился немецкий самолёт, помахал крыльями, и по нам из деревни, которую хотели освободить, вновь открыли огонь шрапнелью, несмотря на то, что нас двое. Добрались до леса, и вышли на сушу, двигаясь вдоль просеки, изредка оглядываясь назад.

Позади нас на просеку вышел человек в штатском, кожаная куртка его подпоясана. Он представился, сказал, что из особого отдела и был приставлен к нашей роте, наблюдать за ходом боя. Идём втроем. Он рассказал нам:

– Когда рота остановилась для занятия огневых рубежей, вы поползли по клеверу, я встал за дуб для наблюдения за действиями роты. Слышу, около меня «чик, чик». Взглянул наверх, а там сидит снайпер. Выхватываю наган, но он не даёт прицелиться, тогда я начал бегать вокруг дуба, а кто-то увидел это и снял снайпера. – Так, за разговорами мы дошли до шалашей партизанского городка. Здесь та же унылая картина около шалашей дети лет до двух, плачущие женщины с грудными детьми на руках и несколько мужчин. Мы в крови, да у меня голова свалена влево и не ворочается. Они плачут, глядя на нас, а мы плачем, глядя на них, от собственного бессилия. Очень жаль детей, маленькие, грязные, без штанишек, как они будут жить зимой – просто горе. Вынесли нам грамм по 200 хлеба и по кружке молока. На душе стало легче, мы окрепли.

Один мужчина пошёл нас провожать, а человек с особого отдела остался. Партизаны сказали, что ночью поедут подбирать раненых. Подобрали или нет, мне это не ведомо. Шли лесами, миновали болота и вышли в посёлок. Одна улица. Проводник сказал, что в нём нет немцев, а за посёлком мы выйдем на новгородское шоссе. Простились с проводником и продолжили путь вдвоём. Оружие оставили партизанам. Улица посёлка безлюдна. Выбежала одна женщина:

– Сыночки, родимые, выпейте хоть по сырому яичку, возьмите.

К вечеру мы вышли на шоссе Псков–Новгород. Рядом с селом стоял регулировщик и направил нас в санчасть. Там получили по баночке зелёного горошка и приступили к обработке ран. Удалили осколки, сделали перевязку и там за деревней, в лесу, на нарах санитарной палатки, мы уснули крепким сном, впервые с тех пор, как началась война.

Ранним утром на машинах отправили нас в Новгород, а там поездом в Ленинград, где сделали операцию на шее, стянули и связали жилу, очистили рану на руке. Там мы услыхали, что немцы уже в Новгороде. Нас, дня через три – четыре повезли через Вологду, Киров, Пермь в г. Кунгур и лечили три с половиной месяца. В конце октября выписали, а в начале ноября привезли в Москву в 46 мотострелковый полк 11-ой армии.

 

Волоколамское Шоссе

 

16.12.41 года части одиннадцатой армии подошли к Волоколамску. Наш 46 мотострелковый полк под командованием подполковника Полевого действовал с восточной стороны города. В нашем направлении проходила шоссейная дорога из Волоколамска на Клин. Подполковник Полевой 16.12.41 г. в 10 часов вызвал меня в штаб полка, расположенный в блиндаже, поинтересовался составом взвода, моей бывшей специальностью, связанной с топографией и ранениями. Выслушал меня и говорит:

– Со своим взводом пойдёшь в немецкий тыл. Нужно во что бы то ни стало, перерезать шоссейную дорогу, ведущую из Волоколамска на Клин. Задержать уходящие немецкие машины и живую силу. Место проведения операции найди на карте. – Подаёт мне карту.

Беру карту, нахожу шоссейную дорогу, указываю место проведения операции, это от Волоколамска километров восемь – десять. Дорога идёт лесом, километра три, потом небольшая поляна вдоль дороги, метров 800 и шириной метров сто с северной стороны, откуда мы подойдём. С южной стороны дороги лес до левого края поляны, а дальше начинается поле. Операцию мы должны провести на этой поляне. Я рассказал, как расположу огневые средства для ведения огня по противнику. Подполковник сказал: «Молодец»! Спросил о маршруте движения, я ему тоже показал. Напрямик, до места операции километров 18. Обходным путем до 45 км, да при глубоком снеге в оврагах. Время выхода назначили в 13 часов 16.12.41 г. Командир полка сказал, что в ночь на 18 в нашем направлении будет действовать наша рота, так что помощь будет часам к 22–23, при этом пожал руку и пожелал хороших боевых действий.

Взвод состоял из 18 человек, трёх отделений. Первое отделение шесть человек, ком. отделения – младший сержант Кулешов. Кадровик. Молодой.

Второе отделение 7 человек. Командир отделения – Капустин, кадровик, образование среднее. Третье отделение – пять человек, командир отделения – Решетников, лет 28–30, смелый, решительный. От четвёртого отделения осталось два бойца, их присоединили ко второму отделению. Из 44 человек, во взводе осталось 19 вместе со мной. В первых числах декабря мы получили пополнение и провели четыре операции, вели оборону и два наступления на деревни – 25 человек нет.

Я поставил в известность командира роты и старшину о снабжении нас продовольствием и боеприпасами. После обеда приказал командирам отделений приготовиться к большому маршруту для выполнения боевого задания в тылу врага. Старшина выдал каждому по одной буханке ржаного хлеба, по три кусочка сахара – рафинад, по пачке галет, НЗ, банку зелёного горошка на двоих, боеприпасы. В 13 часов мы направились к ближнему оврагу. Вперёди и с боков, на видимой связи, шли парные дозорные. Падал большой пушистый снег, и в тридцати метрах человека не было видно. Наши следы заметал лёгкий ветерок, на душе было спокойно, я чувствовал, что приказ выполним.

Оборону противника прошли благополучно, обходными путями, лощинами, оврагами. В 17 часов дошли до первого леса. Сделали 15-ти минутный привал, сменили дозорных и пошли просекой. Снегопад перестал. Взошла луна, в тишине леса идти было спокойно.

Уставшие бойцы засыпали на ходу, увязая по колено в снегу. Километра через три сделали привал на четыре часа, чтоб бойцы малость поспали. В 24 часа двинулись вперёд.

Парные дозорные тщательно осматривали местность. Лес кончился, вышли в поле. Сверили местонахождение, пошли в обход деревни лощиной, оврагами, и до рассвета вошли в лес, где предстоит встретить немца у них в тылу. Я представил, как они будут пополняться без конца, а нам пополнение брать не где, нас только 19 человек. Появилось неприятное ощущение, но не подал виду и ничего не сказал. 15 минут привал. Отдохнули.

Сменили дозорных. До места проведения операции осталось менее трёх километров. Бдительность усиливается, так как вдоль дороги могут быть всякие каверзы: приманки с взрывчаткой, мины, чтоб не допустить нас к дороге. Дозорные должны тщательно обследовать каждое дерево, клочок местности, а потом занять его. Они шли с проверкой, заметая собственные следы. Вперёди взвода на зрительной связи в дозоре шли бойцы Соболев и Ягарин. Через километр от привала над просекой встало облако от взрыва, и мы услыхали его грохот. Дозор наскочил на мину. Оба дозорные погибли. В 15 метрах от просеки стояли в козлах шесть русских винтовок, а через просеку к ним, поверх снега висела проволока, дозорные решили перешагнуть, но от проволоки шла растяжка к мине, которая маскировалась в снегу или земле. На этом месте осталась воронка от взрыва. Размышлять некогда, занимаем круговую оборону, надо ждать немцев, такой взрыв они должны услышать. Прошло минут тридцать. Тихо. За это время похоронили бойцов в неглубокой яме. В дозор посылаю отделение Решетникова. Он с бойцом идёт вперёди. Вышли и мы. Добрались до намеченной цели уже 17 человек. Уточнили место расположения и спланировали, где, какие точки поставить и расположить бойцов по местам. Минут 20 отдохнули и начали занимать огневые рубежи согласно задуманного плана.

Когда пойдут машины из Волоколамска, пулемёт из левого угла леса и автоматчики открывают огонь в лоб. Первая машина загородит дорогу, а следующей обойти негде, так как по кюветам дороги и на поляне много снега. Стрелки из автоматов и винтовок через поляну со стороны леса дадут фланговый огонь, чтоб уничтожить живую силу врага. Пока планировали и располагались, из Волоколамска прошло несколько одиночных грузовых и легковых машин. Скоро наступит время действовать, открывать огонь.

В 10 часов 17 декабря 1941 года из Волоколамска машины пошли колоннами по пять – десять машин, видимо, их там нажали крепко. Пора приступать и нам. По моей команде начал работу пулемёт и два автомата. Передовые три машины подбиты. Первую развернуло боком, а две задние на скорости врезались в неё. Образовалась куча. Дорога загорожена. Немцы пытались бежать назад по дороге, но фланговый огонь из автоматов наших бойцов их уложил.

Начало оказалось удачным, по нам огня, пока, нет. Немецкие машины малыми колоннами подходят всё чаще и чаще. Враг ведёт себя напугано и нервозно. Выскакивают из машин, не понимая в чём дело. Мы в этот момент открываем огонь, и они падают убитыми. Приказываю вести огонь только прицельный, надо беречь боеприпасы, пополнять нечем.

До ночи на дороге скопилось более двухсот машин. Поляна оказалась заполненной, а машины идут и идут. Множество трупов от нашего ружейно-пулемётного и автоматного огня.

Стемнело. Часов шесть вечера, а машины идут и идут. Стреляем по подходящим машинам. Подкрепление нам не пришло.

Необходимо проверить немецкие машины, может, там остались немцы. Они ночью могут собраться и большой группой нас уничтожить.

Беру с собой командиров отделений Решетникова с Капустиным, ещё двух бойцов – проводим осмотр машин. Остальных бойцов поставил на охрану захваченных машин во главе командира отделения младшего сержанта Кулешова. Они ходили парными дозорными по кромке леса с южной стороны, чтоб не подошли немцы.

Осмотр начали с хвоста колонны, некоторые настаивали с головных машин. Пришлось убедить, если будем осматривать первую машину, то из кабины второй машины или кузова нас будет видно, что мы делаем, а с хвоста, этого видно не будет.

Двое бойцов открывают задний борт, трое стоим на изготовке осмотра кузова машины. Большая часть крытых машин груженые постельными принадлежностями, простынями, байковыми одеялами, нательным бельем, посылками. Несколько машин были гружены велосипедами и другим грузом. Что попадало под руку – тем и грузили. В кузове каждой машины, зарывшись в белье, одеяло или солому, было три, четыре, а то и пять немцев. При виде нас на изготовке, они поднимались, оставляя своё оружие в кузове, поднимали руки и выпрыгивали из машины, с просящими, умиленными глазами, чтоб их оставили в живых. Они думали, что мы их берём в плен. Показав, чтоб они встали в ряд, мы сзади кололи их ножами, штыками, что было в руках, они падали замертво. Брать в плен при таком скоплении машин нам нельзя и очень опасно. Стрельбой можем собрать на шум других немцев. Их набиралось очень много. Для охраны надо не менее пяти человек, а нас всего семнадцать, при том все рассредоточены малыми группами. Они могли нас даже вооружённых перебить. Обыскивать их тоже некогда, у них могло быть оружие, гранаты, наганы, ножи, вот и пришлось уничтожать ножами без выстрела.

Наша злоба была так велика, что никто, ни разу не вспомнил, что колем таких же людей, как и мы, молодых, красивых. У них в Германии родители, жены и дети, но их руки залиты нашей кровью. Сколько они уничтожили, искалечили наших людей, невинных детей, матерей, стариков. Сколько кололи, стреляли и вешали. Много сёл и городов уничтожено. Мы все это видели своими глазами и стали злыми как тигры и кололи их как чучело на учёбе.

Прошли половину колонны, за нами как разбросанные бурей снопы валялись немцы, уничтоженные нашими руками.

Подходим к машине – лежит наш боец. Я говорю:

– Ребята, это ведь наш боец! – он вскакивает и говорит:

– Товарищ командир, здесь немцы. Они меня вытащили из кабины, я ключи стартерские вынимал, чтоб машины не угнали. Упал вверх лицом, хотел закричать, а один немец мне в рот всадил из пистолета два выстрела. Верно, одна пуля вышла слева ниже челюсти, другая прошила шею недалеко от позвоночника. Ранение без повреждения костей. Сделали ему перевязку, и он ходил с нами.

Я ему сказал, что ушёл самовольно, вот и получил. Ругать в таких случаях нельзя.

Осмотрели ещё десятка два – три машин и вот дошли до штабных, легковых машин. Открываем дверцу. Пахнуло жирными щами. Стоит молочная фляга, тёплая. Открыли, там щи. Капустин высокий, руки длинные, загибает рукав и лезет во флягу, вынимает кусок мяса кило на четыре – пять. Нашли чистый нож, разрезали на семнадцать кусочков, дали всем.

В следующей машине – штабные пакеты, я велел набрать как можно больше в карманы, под шинель и т. д. В следующей машине тоже документы в мешках, а на заднем сидении лежало хромовое пальто и сапоги – всё с иголочки. Я их взял, отнёс к просеке в лес, закопал в снег, пусть кто-нибудь из мирных жителей воспользуется, а с нами неизвестно что будет. Время за полночь, роты всё нет. Идём проверять дальше. Крытая машина и стук в кузове. Мы думали, что немцы в кузове замерзли и постукивают каблучками. Мы на изготовку, двое открывают борт, а оттуда выпрыгнули четыре овцы и скрылись в темноте.

От головных машин немцы стали покидывать в нашу сторону осветительные ракеты. Осмотр пришлось прекратить. Перед рассветом, навстречу роте выслал связного, чтоб поспешили, так как с рассветом усилится наплыв машин из Волоколамска. Связной сообщил, что рота находится в полутора километрах, и расположилась на завтрак. Во время его доклада на шоссе появилась немецкая пехота более двух рот. Мы стояли на возвышенности, пехота была видна хорошо, до неё было около двух километров. Я выслал нового связного. С восходом солнца наша рота приблизилась к поляне, а с другого конца к задержанной колонне подошли немцы. Моя надежда на удержание машин упала.

В голове нашей роты шёл командир полка Полевой с батальонным комиссаром. Я поспешил на встречу и доложить обстановку и указать на приближение немцев. Позади роты стоял пьяный ротный. Рот его завязан шарфом, из носа – зелёные потоки, по груди висят слюни. Мне так хотелось всадить штык в это «чучело», но командир полка сказал:

– Потом разберёмся, а сейчас идём, посмотрим. После сказал, что мы молодцы, малым числом сделали большую работу, а ваш командир и сейчас бы роту не привёл, это мы с комиссаром роту подняли.

 Мы пошли с командиром полка вдоль поляны, он метра на два вперёди, я за ним. Появился немецкий танк пошёл вдоль дороги. Заметив нас, он ударил прямой наводкой из пушки, и тело командира полка разлетелось на куски. Меня взрывом кинуло на землю, я отполз к своим. Бойцы собрали останки подполковника Полевого и прикопали вблизи поляны в лесу. Немцы подходят к машинам, а мои солдаты на той стороне дороги на охране машин. Даю сигнал о снятии охраны. Солдаты перебегают дорогу в полусотне метров от немцев. Ни мы, ни они не стреляем. Немцы занимали машины без выстрелов. Комиссар говорит:

– Иванов, рота в бой вступать не будет, отойдёт, а вы держите заслон. Очень жаль было оставлять такое добро из-за опоздания роты, её задержки на завтраке. Мы вынуждены держать оборону, пока рота не отойдёт километра на два. Мы залегли в лесу за поляной, заняв оборону те же 17 человек. Немцы, заняв машины, наступают на нас, охватывая подковой, стараясь замкнуть в кольцо. Открыли огонь. Мы с комиссаром находились с левого фланга, окопавшись в снегу. Бойцы по отделениям, справа по одному отползаем к просеке. Слева слышна немецкая речь. Стреляем, но они всё ближе и ближе. Ждать нечего, надо отступать, прижав сильным огнём их к земле, бросив гранаты. Отойти к просеке не успели, немцы быстро подняли головы и заставили нас залечь. Комиссар принимает решение: Сделать вид, что идём в атаку, бросить последние гранаты, дать сильный огонь, кричать «Ура!» и бежать к просеке. Мы так и сделали. Комиссар кричит:

– За Родину! За Сталина! Вперёд! Ура!

Мы с ним были самые дальние от просеки, добежать не успели, немцы нас заставили залечь. Он решил повторить вид атаки, стал подниматься. Разрывная пуля попала ему выше локтя, и правая рука повисла как плеть. Он попросил четырех человек на помощь и сказал, чтоб я долго не задерживался. Я дал Решетникова с бойцами сопровождать комиссара. Они ушли, нас осталось двенадцать. Стали вести огонь прицельный и по очереди отползать, один стреляет, другой отползает. Вот так, потихоньку нам удалось добраться до просеки, а там, где на четвереньках, где короткими перебежками выбрались из-под огня. Немцы в погоню не пошли, спешили разобраться с машинами. Мы через полтора километра нагнали комиссара. Они остановились на том месте, где завтракала рота. Решетников лежал на санитарных носилках, мы подошли, спросили: в чём дело?

Комиссар говорит: Решетников пьян. Шёл вперёди и попивал из фляги трофейный спирт. Мы его подняли, умыли снегом, и пошли дальше. Решетников шёл и покачивался.

По следу роты пришли в расположение батальона, они отдыхали после ночного боя за деревню. Комиссар подозвал меня и сказал:

– Пропали твои труды, Иванов. Большую награду мог получить, если бы рота подошла раньше. Да и это ладно. Мы с командиром полка вышли к ним, да подняли. Благодарю тебя, удержали немцев.

Пожал крепко руку перед отправкой в санчасть. Больше мы не встречались. Командира роты тоже больше не видел. На его место дали молодого лейтенанта. Ночь провели в лесу, отдохнули на сосновых ветках, а с рассветом пошли всей ротой забирать задержанные трофеи. К нашему удивлению их там не оказалось. Не машин, ни немцев. На исправных машинах они угнали, а разбитую технику сдвинули танком на обочину.

 

* * *

Лес оказался большой. Шли просекой километров пять, целиной без следа. Вышли на дорогу и по ней влево. Не доходя до поля с аэродрома, свернули в лес. У просеки лыжи сняли и оставили двух бойцов для охраны. Старшина поставил задачу: идти двумя группами по десять человек, идти клином, снег вперёди себя прощупывать кинжалами, так как под снегом может быть замаскированная траншея, можно провалиться.

Справа от нас, метров за 300–400 видны были самолёты, слева от них метров за 500 находился деревянный барак для лётного состава и обслуги. Далее – деревянный ангар для ремонта самолётов и склады.

Решили захватить казармы. Аэродром обнесён колючей проволокой. Возможно, заминирован и окружён глубокой траншеей, замаскирован. Старшина говорит:

– Будем двигаться на казарму клином. Ползком. Вперёд идёт пять человек. Вторая группа за нами на расстоянии метров 50 и тоже прощупывает грунт. Метров за сто от казармы объединяемся. Надо уничтожить часового у казармы и переодеться в его форму, вызвать дневального и связать или заколоть. Если немцы не спят – бросаем гранаты, если спят – колем ножами без шума. Затем уничтожаем наряд немцев у ангара и самолётов, но в первую очередь найти связь и порезать.

Мансуров назначил троих к казармам – узнать, где находится охрана, сколько там подъездов, дверей. Один должен вернуться и доложить, а двое остаются наблюдать за объектом.

Разбились на две группы. Я попал в первую. Вместе со старшиной двинулись ползком в сторону казарм. Оставалось около двухсот метров, когда я почувствовал что кинжал мой проходит свободно в яму, на сколько хватает руки. Ощупал землю – сопротивления нет. Справа Мансуров тоже нащупал ловушку. Слева боец подровнялся на нашу линию и обнаружил то же самое. Обсудили и решили что это круговая оборонительная траншея, закрытая мелким хворостом, засыпанная и запорошенная снегом. Под снегом её не различить и можно провалиться в глубину метра на два, а там ходят патрули и заберут. Мы решили вернуться в полк.

Мансуров обо всем доложил командованию, а мы сказали:

– Хорошо, что разбились на две группы и пошли клином, могли б и не вернуться.

С рассветом наши самолёты всё разбили в пух и прах, а те на аэродроме даже подняться не успели.

Я вернулся в роту.

 

Доставка обеда и взятие села

 

Утром второго дня, после разведки аэродрома, нашу роту направили наступать на деревню в Калининской области. Шли, лесной дорогой от просеки, по которой ходили на аэродром. Через четыре километра вышли на вырубку, где стояли одноэтажные кирпичные строения, построенные до войны для лётного состава и обслуги аэродрома. Времени для осмотра не было, нас заметили немцы и обстреляли, скрывшись в лесу.

Мы, сделав перекур, пошли через вырубку в поле, где была небольшая высотка. С неё хорошо видна деревня, видны и мы.

Заняв огневую позицию, начали повзводно, по одному продвигаться вперёд. Метров за 500 немцы открыли огонь. Мы запросили подкрепление в виде живой силы и танков.

Командир роты приказал мне с четырьмя бойцами идти за обедом. Кухня находилась от нас в пяти километрах, около водяной мельницы, в кустах за лесом. Мы её разыскали, получили ведро пшенной каши, ведро щей, бочонок водки на 12 л. и 16 двухкилограммовых буханок хлеба на 120 человек. С такой ношей идти тяжеловато и далековато.

На перекрестке, перед теми каменными строениями, нас немцы обстреляли, и мы ползком углубились в лес. Бочонок я нёс на ремне, а тут пришлось ещё ремень занять у солдата, чтоб тянуть бочонок по снегу, оберегая, как свой глаз. Водку очень ценили на передовой как обогревательное средство.

Щи мы половину растеряли, а хлеб, кашу и водку сберегли.

Дошли до строения, определённого штабом, и расположились на обед. Подходили по отделениям, мы каждому выдавали полстакана водки, немного щей, каши и хлеба. Когда всех накормили, на мою долю осталось 200 грамм водки. Во время обеда солдат Митя из Смоленска, забыл его фамилию, он ходил с нами за обедом, сел обедать на окне со стороны, где находилась рота. Крупнокалиберная пуля, выпущенная из п.т.р. пробила в рамах средние стояки и попала Мите в живот. Мы отправили раненого в санчасть, жив он или умер, неизвестно. Ребята, отобедав, ушли в роту, которая находилась на прежнем месте.

Я прибрал посуду и направился в след, за ними. По пути вздумалось зайти в туалет, что стоял в полусотне метров сколоченный из досок и только устроился в этом укрытии, откуда ни возьмись – немецкий самолёт, видимо, заметил, что я зашёл туда. Лётчик сделал два круга и полыснул из пулемёта, только щепки полетели, стены стали как решето. Ладно, взял низко, от земли сантиметров 10 – 20. Быстро надеваю брюки, выскакиваю на улицу и падаю в снег. Лётчик увидел, что я упал – полетел через головы наших ребят в деревню. Ребята не растерялись, дали очередь из пулемёта и сбили фашиста. Он упал и сгорел между нашей позицией и деревней. Лётчиков не было видно, возможно сгорели. Ребята долго смеялись над тем, как за мной самолёт охотился.

Немного погодя к нам пришла помощь, и мы пошли в наступление, укрываясь за танками. Немцы открыли сильный огонь из орудий, но мы старались от танков не отставать и ворвались в деревню.

Немцы стреляли из различных укрытий: из окон, из-за угла, с чердака, а на одной небольшой площади их собралось много, и завязалась рукопашная схватка. Уйти им не удалось, многих уложили и человек 50 взяли в плен.

В начале войны мы были вооружены самозарядными винтовками с кинжалом вместо штыка, но много было и винтовок с граненым штыком, они в бою внушали большой страх.

Мы захватили много немецкого оружия: автоматов, пулемётов и даже две пушки, повреждённые танками. Немцы не ожидали наступления днём и не успели поджечь дома. Жители вылезли из своих погребов, картофельных ям, и остались очень довольны увиденным. Дома целы, лишь в некоторых побиты стекла, но война без жертв не бывает.

 

Взятие канала «Москва – Волга»

 

В последних числах декабря 1941 года наш 46 мотострелковый полк находился на пополнении и стоял в деревне трое суток. Роты укомплектовали почти полностью. Я был командиром взвода, а тут дали лейтенанта, не обстрелянного в боях, он принял взвод, а я остался зам. комвзвода. Во взводе нас стало 46 человек. Числа 28 декабря подняли по тревоге, выдали сухой паек на два дня и по машинам! Часа через два выгружаемся в двух километрах от передовой у канала Москва–Волга. На передовой находится какой-то полк нашей 11 армии, держит оборону в лесу. Нам дали участок 300 метров по фронту на две роты, в редком лесу без подлеска.

Канал шириной метров 250–300, лёд местами покрыт снегом. Берега пологоскатные, местами есть кусточки. Когда мы расположились, ударила наша артиллерия и миномёты. Огонь был очень сильным, и мы начали спускаться на лёд. Пошли в наступление, стараясь быстрее пройти канал. Немцы открыли пулемётный огонь. Их артиллерия била по нашей, а тут перенесла огонь на нас. Когда мы дошли до середины канала, немцы сосредоточили такой навесной огонь, что водяные столбы стояли сплошной стеной. Получались воронки, ямы от взры­вов мин и сна­ря­дов. Во­да хлы­ну­ла как вес­ной, то­го и гля­ди уне­сёт. Все вы­мок­ли, а тут ещё пулемёты стро­чат, огонь не при­цель­ный, но по­па­да­ет. Сре­ди это­го гу­ла и сви­ста во­да ста­ла кро­вя­ная. Лю­ди па­да­ют, кто ра­нен, кто убит. По­па­да­ют под взрыв, кто меж льдов… во­да уно­сит. За­мер­за­ем. Нам не до стрель­бы. Не ви­дим за сте­ной во­ды ни сво­их, ни нем­цев. Я шёл сре­ди это­го смер­ча вперёд, ощу­пы­вая лёд шты­ком вин­тов­ки. В та­ком ог­нен­ном, во­дя­ном, ле­дя­ном аду был один крик: «Вперёд! Толь­ко вперёд!»

На­ша ар­тил­ле­рия то­же хо­ро­шо би­ла по нем­цам, и мы вы­дер­жа­ли, про­би­лись к бе­ре­гу. Вы­шли из во­ды, а тут ещё ху­же.

Не­мец­кая ар­тил­ле­рия ста­ла ути­хать. Во­ды над на­ми нет. Пулемёт­ный и ав­то­мат­ный огонь нас не дос­та­ет. Мы на­хо­дим­ся в мёрт­вом про­стран­ст­ве. По­ра­жа­ют тех, кто под­ни­ма­ет­ся наверх.

Здесь дру­гая бе­да, вы­шли на бе­рег и снег при­ли­па­ет к мок­рой оде­ж­де, она сто­ит как кол и те­ло на­чи­на­ет ло­мить. В та­ком слу­чае луч­ше вперёд, на нем­цев, не по­ги­бать же от мо­ро­за, на­до всё вы­дер­жать и унич­то­жить нем­цев.

Как снеж­ные ко­мья взби­ра­лись наверх, но вра­га ос­та­ва­лось ма­ло, он от­сту­пал, ос­та­вив за­слон. Мы вы­бра­лись на бе­рег, и огонь поч­ти утих. Стрель­ну­ли для ост­ра­ст­ки.

К нам уже спе­ши­ли лю­ди, ко­то­рые не уча­ст­во­ва­ли в бою, а про­бра­лись на по­мощь по вре­мен­ным пе­ре­пра­вам и раз­ве­ли ко­ст­ры для на­ше­го обог­ре­ва.

А лес, в нём ни черт, ни Бог не раз­бе­рёт, по­ва­лен­ный, пе­ре­ко­шен­ный, вниз вер­ши­ной, кор­ня­ми вверх пе­ре­вер­ну­тый, сквозь не­го су­хо­му труд­но про­лезть. Хо­ро­шо, что су­хие ре­бя­та по­мог­ли нам раз­деть­ся у ко­ст­ров, ра­зуть­ся. Вста­ли на лап­ник со­сен или елей, фу­фай­ки и ши­не­ли по­ве­си­ли на пал­ки у ко­ст­ров. Гим­на­стёр­ки, брю­ки вы­жа­ли, а кто и ниж­нее бе­льё. За от­ве­дён­ное вре­мя 2–3 ча­са во­да ма­лость ис­па­ри­лась, но не про­сох­ла.

За это вре­мя са­пё­ры по­ло­жи­ли по льду на­стил из брё­вен, во­да сра­зу схва­ты­ва­ла льдом и на этот бе­рег сра­зу по­шли ма­ши­ны.

Не про­сох­нув, оде­лись, по­обе­да­ли и ста­ли стро­ить­ся по взво­дам. От на­ше­го взво­да ос­та­лось 23 че­ло­ве­ка, бы­ло 46. Ко­ман­ди­ра взво­да в жи­вых не ока­за­лось, ко­ман­до­вать взво­дом при­шлось опять мне. В дру­гих взво­дах ос­та­лось ещё мень­ше. Ко­ман­дир ро­ты жив и су­хой.

Не­про­сох­шая оде­ж­да мёрз­нет и хру­стит. Греть­ся и су­шить­ся не где, идём ос­во­бо­ж­дать де­рев­ню. Сколь­ко ос­та­лось ра­не­ных, вы­жи­ли или нет? Их мог­ли по­доб­рать толь­ко по­сле то­го, как на­ла­ди­ли пе­ре­пра­ву, сколь­ко они мог­ли про­ле­жать в во­де и как вы­полз­ти?

Этот бой бу­дет пом­нить­ся и то­гда, ко­гда серд­це не бу­дет бить­ся в гру­ди.

Полк, ко­то­ро­му по­мо­га­ли, ка­нал не брал, по­мо­гал ар­тил­ле­ри­ей. Он про­шёл по мос­ту спо­кой­но без ог­ня и во­ды, ко­гда мы су­ши­лись у ко­ст­ров и обе­да­ли. До­ро­га по­лу­чи­ла на­зва­ние: «Вперёд, на вра­га!». Лес ук­рыл дви­же­ние на­ших войск от глаз нем­цев, не то, что в по­ле. Так наш гвар­дей­ский 46 мо­то­полк по­мо­гал дру­гим пол­кам и час­тям.

В честь по­гиб­ших сол­дат и офи­це­ров в бою за взя­тие ка­на­ла «Мо­ск­ва–Вол­га» я на­пи­сал фрон­то­вую по­эму, пусть она бу­дет па­мя­тью о по­гиб­ших.

В ста­тье о взя­тии ка­на­ла нет пол­ной кар­ти­ны со­бы­тия. Ес­ли пред­ста­вить плот­ность ог­ня по льду ка­на­ла, по­лу­ча­ет­ся та­кая кар­ти­на. На­сту­па­ло две ро­ты по 240 че­ло­век. За­ня­ли по фрон­ту 250–230 мет­ров, что рав­но ши­ри­не ка­на­ла. По­лу­ча­ет­ся квад­рат 300х 300=90000 кв. м. нем­цы вы­ста­ви­ли про­тив нас ми­ни­мум 50 ство­лов пу­шек и миномётов, они ожи­да­ли нас и го­то­ви­лись по­то­пить в ка­на­ле. Ес­ли сде­лать по од­но­му вы­стре­лу – по­лу­ча­ет­ся в 6 мет­рах сна­ряд от сна­ря­да, а ес­ли 5–10 вы­стре­лов? А нем­цы вы­пус­ти­ли сот­ни сна­ря­дов, вот мы и стре­ми­лись бы­ст­рей вперёд по кус­кам льда. Хо­ро­шо по­мо­га­ли вин­тов­ки со шты­ка­ми, их во взво­де бы­ло 5, у ме­ня и че­ты­рёх бой­цов. Мы на­щу­пы­ва­ли шты­ком раз­рыв льда, чтоб не про­ва­лить­ся, а ко­гда пе­ре­хо­ди­ли на дру­гую льди­ну, эту от­тал­ки­ва­ли дру­гим.

Пе­ред на­сту­п­ле­ни­ем я ска­зал не­ко­то­рым бой­цам, чтоб за­го­то­ви­ли пал­ки по пол­то­ра мет­ра, лиш­ний груз, но вещь во льдах нуж­ная. Мно­гим при­го­дил­ся со­вет, по­мо­га­ли хо­ро­шо.

Ко­гда нем­цы пе­ре­не­сли огонь ба­та­рей на лёд, этим вос­поль­зо­ва­лась на­ша ар­тил­ле­рия и смог­ла по­ра­зить их ба­та­реи.

 

Бой и ноч­лег за ка­на­лом

 

По­сле взя­тия ка­на­ла «Мо­ск­ва–Вол­га» мы по­шли до­го­нять нем­цев. Ки­ло­мет­ра че­рез три вы­шли в по­ле. Вперёди, в двух ки­ло­мет­рах де­рев­ня, до­мов 200.

Оде­ж­да на нас сы­рая, а на хо­ду со­гре­лись и са­мо­чув­ст­вие, вро­де тер­пи­мо. По­ка мы су­ши­лись у ко­ст­ров, к де­рев­не по­до­шли две ро­ты из то­го пол­ка, ко­то­ро­му мы по­мо­га­ли и вели бой. До де­рев­ни ос­та­лось мет­ров 300, но си­лы их на ис­хо­де. Нем­цы за­ме­ти­ли нас и от­кры­ли миномёт­ный огонь. Мы ко­рот­ки­ми пе­ре­беж­ка­ми под­ров­ня­лись с те­ми ро­та­ми и ста­ли ак­тив­нее на­сту­пать. Бое­пи­та­ние поч­ти це­лое, на ка­на­ле из­рас­хо­до­ва­ли ма­ло, и стре­лять есть чем. По­до­шли на­ших че­ты­ре тан­ка, и схо­ду идут в де­рев­ню, на­встре­чу уда­ри­ла пуш­ка, но её смя­ли тан­ки. Нем­цы, по­ки­дая де­рев­ню, на­ча­ли под­жи­гать до­ма.

Мы во­рва­лись в де­рев­ню, го­рел поч­ти ка­ж­дый дом, но один со­хра­нил­ся от ог­ня. У дво­ра сто­ит не­мец­кая пуш­ка, ле­вое ко­ле­со смя­то, в та­ком по­ло­же­нии стре­лять нель­зя. Я ор­га­ни­зо­вал ре­бят, под­ло­жи­ли под ко­ле­со чур­ки, за­ря­ди­ли и уда­ри­ли в след ухо­дя­щим нем­цам. Не­до­лёт. Из­ме­нил дис­тан­цию, под­пра­ви­ли чур­ки, вы­стрел и взры­вом по­ва­ли­ло вра­гов, они не под­ня­лись. Да­ли ещё бег­лым ог­нем, но даль­ше, че­рез смя­тую па­но­ра­му, ре­зуль­та­тов не вид­но.

По­ка про­во­жа­ли нем­цев, де­рев­ня сго­ре­ла. Не­ко­то­рые ре­бя­та по­мо­га­ли хо­зяе­вам вы­но­сить иму­ще­ст­во и бить нем­цев. Их дей­ст­ви­тель­но по­би­ли, не ви­дать, чтоб хоть один ку­да-то умо­тал. На­ча­ли со­би­рать­ся по взво­дам. По­те­ри не­боль­шие. В на­шем взво­де двое ра­не­ны без по­вре­ж­де­ния кос­тей, са­ни­та­ры их от­пра­ви­ли в сан­часть.

От вы­стре­лов пуш­ки в до­ме вы­ле­те­ло не­сколь­ко сте­кол, и с ру­га­нью вы­ско­чи­ла хо­зяй­ка лет 35-ти. Мы спо­рить и ру­гать­ся не ста­ли. Со­се­ди рас­ска­за­ли, что у неё жи­ли не­мец­кие офи­це­ры. Ско­ти­ну у всех по­заб­ра­ли и по­ре­за­ли, а у ней всю ос­та­ви­ли, не тро­ну­ли.

Вре­мя к ве­че­ру, ре­ши­ли уст­ро­ить­ся на ноч­лег. Вы­шли на ба­ню, но она ока­за­лась на­би­та ко­ман­ди­ра­ми дру­гих рот. Ре­ши­ли уст­ро­ить­ся в кар­то­фель­ной яме, над ней бы­ло строе­ние, но оно сго­ре­ло. Ря­дом сто­ят сно­пы ко­но­п­ли, вот мы и на­ду­ма­ли слезть в яму, раз­жечь огонь и на­печь кар­тош­ки. Со­жгли два сно­па, ды­шать ста­ло не чем и гла­за дым разъ­е­да­ет. Мы еле вы­бра­лись из ямы и на дру­гом кон­це де­рев­ни уви­де­ли до­мик у ре­ки вни­зу, дви­ну­лись ту­да. Ве­чер. Тем­не­ет. До­мик за­нят на­шей ро­той во гла­ве с ко­ман­ди­ром ро­ты. Спят и на пе­чи, и под лав­ка­ми, и под сто­лом, и в чу­ла­не, на лав­ках, за сто­лом – вез­де. Спят си­дя, или при­сло­нив­шись к ко­ся­ку две­ри, нож­ке сто­ла, кро­ва­ти, толь­ко б в те­п­ле не­мно­го ус­нуть. Хо­зя­ев не бы­ло, на­вер­ное, на­хо­ди­лись где-ни­будь в яме. Вот так за ме­сяц ма­лость ус­ну­ли в не­то­п­ле­ной из­бе, где бы­ло те­п­ло от нас са­мих. Сна­ча­ла под­ня­лась вонь, за­тем по­шел пар, ста­ло те­п­ло, и сон был очень при­ят­ный.

Ут­ром при­шли ма­ши­ны и увез­ли нас в рас­по­ло­же­ние пол­ка. Полк сто­ял в де­рев­не, ко­то­рую ос­во­бо­ди­ли рань­ше, а нем­цы не ус­пе­ли сжечь.

Вста­ли на квар­ти­ры, и ка­ж­дый взвод по­мыл­ся в ба­не на но­вый 1942 год. Так что на Но­вый год мы стоя­ли на от­ды­хе и по­лу­ча­ли по­пол­не­ние. Ро­ту сде­ла­ли в пол­ном ком­плек­те, и взвод стал 40 че­ло­век. Да­ли но­во­го взвод­но­го, пря­мо из учи­ли­ща, а я стал опять пом. комвзво­да.

 

Бой за по­лу­ста­нок

 

02.01.42 г. нам вы­да­ли су­хой па­ек, бан­ку кон­сер­вы рыб­ной 250 гр., бу­хан­ку хле­ба и га­ле­ты НЗ. Ве­че­ром долж­ны вы­хо­дить или ехать, и рот­ный при­ка­зал про­ве­рить лич­ное иму­ще­ст­во. Лей­те­нант на­чал про­ве­рять строй. Бо­ец Ро­гов га­ле­ты съел сра­зу, как по­лу­чил. Лей­те­нант при­ка­зал ко­ман­ди­ру от­де­ле­ния по­са­дить его на гу­бу. У хо­зяи­на бы­ла сво­бод­ная клеть, ту­да и по­са­ди­ли, по­ста­ви­ли ча­со­во­го.

Моя ду­ша бо­лит о Ро­го­ве, па­рень хо­ро­ший, был в бо­ях, смел, а тут на­мерз­нёт­ся и сно­ва в до­ро­гу на ма­ши­нах. Ча­са в два по­шёл к не­му, он мне пря­мо ска­зал:

– Ты ска­жи лей­те­нан­ту, чтоб он до мое­го вы­хо­да умо­тал, а то я его при­кон­чу, как вый­ду из этой кле­ти.

Я на­шёл лей­те­нан­та, пе­ре­дал ска­зан­ное и мы по­шли к ко­ман­ди­ру ро­ты.

– Лей­те­нант, я при­ка­зал про­ве­рить иму­ще­ст­во и сна­ря­же­ние, а ты да­ле­ко по­лез. Иди в штаб пол­ка, там при­мут ре­ше­ние.

Лей­те­нант на­зад не вер­нул­ся. Вновь ко­ман­дую взво­дом. Ро­го­ва вы­пус­тил. Но­чью вы­еха­ли к мес­ту но­вых боёв. Вы­гру­зи­лись вбли­зи уз­ло­вой стан­ции Бо­ло­гое. Бу­дем на­сту­пать.

Рот­ный объ­яс­нил по кар­те при све­те руч­но­го фо­на­ри­ка, что мы долж­ны к ут­ру взять по­лу­ста­нок и удер­жи­вать до при­хо­да стрел­ко­во­го пол­ка той ди­ви­зии, ко­то­рая бу­дет брать стан­цию Бо­ло­гое. Пе­ре­ре­за­ем же­лез­ную до­ро­гу и нам бу­дет не­лег­ко, ко­гда на­жмут на стан­ции.

Вы­шли из ле­са к по­лу­стан­ку, до «же­лез­ки» мет­ров сто. Го­рят ,де­сят­ка пол­то­ра фо­на­рей. Ви­ден не­боль­шой во­кзал, ба­рак и штук шесть жи­лых до­мов без све­та. Ва­го­нов на пу­тях нет. Пат­ру­ли по три че­ло­ве­ка хо­дят в раз­ные сто­ро­ны по ли­нии. Мы чет­ве­ро ко­ман­ди­ров на­блю­да­ем из кус­тов. Рот­ный ре­ша­ет на­пра­вить к кон­цам мар­шру­та пат­ру­лей по пять че­ло­век и их унич­то­жить. Од­но­го взять в плен.

Мой взвод за­ни­ма­ет обо­ро­ну на этой сто­ро­не до­ро­ги и под­дер­жи­ва­ет ог­нём взво­да́, ко­то­рые пой­дут на по­лу­ста­нок.

На­ча­ло бы­ло ус­пеш­ным. Пат­ру­лей унич­то­жи­ли и од­но­го взя­ли в плен. С тру­дом уз­на­ли, что их од­на ро­та и на­хо­дит­ся в ба­ра­ке. Есть ох­ра­на с ули­цы и у скла­дов. Ка­ра­уль­ное по­ме­ще­ние на­хо­дит­ся в до­ми­ке. Мож­но про­во­дить опе­ра­цию.

Взво­да́ пе­ре­шли «же­лез­ку» и унич­то­жи­ли ча­со­вых, те­перь долж­ны во­рвать­ся в ба­рак и унич­то­жить два взво­да, ос­тав­шие­ся от ро­ты.

В мо­ем взво­де сде­ла­ли пе­ре­ста­нов­ку. Од­но от­де­ле­ние по­ста­ви­ли на обо­ро­ну ли­нии же­лез­ной до­ро­ги со сто­ро­ны Бо­ло­гое, вто­рое – со сто­ро­ны Мо­ск­вы.

Ско­ро долж­на прой­ти дре­зи­на, где бу­дет че­ло­век 10-15 для про­вер­ки до­ро­ги пе­ред по­ез­дом, её на­до под­бить.

До­ро­га двух­ко­лей­ная. Мы ду­ма­ли, что под­кре­п­ле­ние нем­цам придёт не в од­но вре­мя, и ре­ши­ли по два от­де­ле­ния мое­го взво­да по­ста­вить по раз­ные сто­ро­ны до­ро­ги.

Взво­да́ при­сту­пи­ли к опе­ра­ции. Ко­ман­дир взво­да Осо­кин ре­шил во­рвать­ся в ба­рак и за­бро­сать нем­цев гра­на­та­ми. Вто­рой взвод – унич­то­жить ка­ра­уль­ное по­ме­ще­ние, там го­рел свет. Мы на­хо­дим­ся со сто­ро­ны ле­са у шта­бе­ля шпал. Слы­шим взрыв и вспыш­ку в ба­ра­ке. Че­рез ми­ну­ту и в ок­на ка­ра­уль­но­го по­ме­ще­ния по­ле­те­ли гра­на­ты. Нем­цы унич­то­же­ны пол­но­стью, но мы до­пус­ти­ли ошиб­ку – не унич­то­жи­ли ли­нию свя­зи.

Нем­цы поя­ви­лись на дре­зи­нах с обе­их сто­рон и сле­дом за ни­ми по две ма­ши­ны с сол­да­та­ми.

Мой взвод пол­но­стью пе­ре­шёл в сто­ро­ну ле­са и дер­жал обо­ро­ну спра­ва и сле­ва, чтоб нем­цы не ок­ру­жи­ли. Пер­вый и вто­рой взво­да́ за­ня­ли кру­го­вую обо­ро­ну, удер­жи­ва­ют во­кзал и все строе­ния.

За­вя­зал­ся силь­ный бой. Мы связ­кой гра­нат сби­ли дре­зи­ну, при­быв­шую со сто­ро­ны Бо­ло­гое, взрыв унич­то­жил мно­гих вра­гов. Под дре­зи­ну со сто­ро­ны Мо­ск­вы гра­на­ты бро­си­ли не­удач­но, дре­зи­на, в ко­то­рой бы­ло че­ло­век 25, толь­ко сле­те­ла с рель­сов, и по ней от­кры­ли огонь. За­вя­за­лась серь­ёз­ная пе­ре­стрел­ка. Наш взвод нем­цы пы­та­ют­ся от­ре­зать от ле­са. Сни­маю третье от­де­ле­ние со сто­ро­ны Бо­ло­гое и став­лю в сто­ро­ну Мо­ск­вы. Поя­ви­лись ра­не­ные. Са­ни­тар, за­кре­п­лён­ный за на­шим взво­дом, рас­по­ло­жил­ся в ле­су.

Нем­цы, лю­би­те­ли ос­ве­щать ра­ке­та­ми ме­ст­ность, ус­пе­ва­ют уло­вить на­ших и ту­да стро­чат. Дер­жим­ся око­ло трёх ча­сов, но по­ез­дов ещё нет. Со сто­ро­ны Бо­ло­гое по­до­шли ещё три ма­ши­ны.

Пер­вый взвод от­крыл пулемёт­ный огонь, а мы ру­жей­но-ав­то­мат­ный. Нем­цы от­кры­ли миномёт­ный, ви­ди­мо, под­вез­ли миномёты. На­ши пулемёт­чи­ки час­то ме­ня­ют по­зи­ции. Нем­цы ста­ра­ют­ся за­нять строе­ния. Из взво­дов за­про­си­ли под­мо­гу. Ко­ман­дир ро­ты при­ка­зал по­слать по от­де­ле­нию обе­им взво­дам.  Бой­цы уш­ли. У ме­ня ос­та­лось по од­но­му от­де­ле­нию на сто­ро­ну.

Нем­цы при­молк­ли. За­молк и их миномёт. В ру­ках нем­цев две стан­ции со сто­ро­ны Мо­ск­вы, но те под­кре­п­ле­ния не да­ют. Хо­ро­шо, что нет по­ез­дов.

На­чи­на­ет све­тать, вот тут и при­шлось по­бить­ся креп­ко. Нем­цы с этой сто­ро­ны так и рва­лись в лес.

Рот­ный в бой не всту­пал. Ему сде­ла­ли КП в ле­су из хво­ро­ста в ви­де ша­ла­ша и под­ло­жи­ли шпал для вы­со­ты. При нём на­хо­дил­ся связ­ной, а не­мно­го по­за­ди и в сто­ро­не – са­ни­тар, ко­то­рый на­прав­лял ра­не­ных по­сле пе­ре­вяз­ки в наш взвод для боя. Так рас­по­ря­дил­ся ко­ман­дир ро­ты. Тя­же­ло ра­не­ных со­про­во­ж­да­ли бой­цы и воз­вра­ща­лись во взвод. Про­хо­ди­ли по во­до­теч­ной тру­бе, об­на­ру­жен­ной на све­ту.

Ра­не­ных во взво­де че­ло­век два­дцать, есть и тя­же­ло ра­не­ные, но ве­дём бой. Не­вре­ди­мых и пулемёты от­пра­вил к тем взво­дам.

Ро­та сла­бе­ет. Мно­го ра­не­ных. Взош­ло солн­це, но под­кре­п­ле­ния нет. Всё ж мы вы­дер­жа­ли. В 10 ча­сов по­до­шла стрел­ко­вая ро­та. При ней бы­ли миномёты, стан­ко­вый пулемёт, и руч­ных шту­ки че­ты­ре; бой­цов око­ло сот­ни. Уда­ри­ли и нем­цы не вы­дер­жа­ли – от­сту­пи­ли в сто­ро­ну Мо­ск­вы, ос­та­вив на по­ле боя ра­не­ных и уби­тых.

По­лу­ста­нок мы удер­жа­ли. Ста­ли со­би­рать­ся по взво­дам око­ло ба­ра­ка. В ба­ра­ке ва­ля­лось че­ло­век 20 нем­цев, мно­го тя­же­ло ра­не­ных. Мы по­строи­лись и ста­ли счи­тать свои ра­ны. Во взво­де ос­та­лось 29 че­ло­век. Ра­не­ных хо­дя­чих взя­ли с со­бой, а тя­жё­лых ос­та­ви­ли в ба­ра­ке, уб­рав нем­цев. Мёрт­вых сло­жи­ли в ку­чу на ули­це.

Ра­не­ных нем­цев стрел­ки от­пра­вят в свой полк, а на­ших тя­же­ло ра­не­ных – в свою сан­часть. Наш рот­ный до­го­во­рил­ся с тем рот­ным, что они под­бе­рут уби­тых или пе­ре­да­дут по­хо­рон­ной ко­ман­де.

Наш полк на­хо­дил­ся всё в той де­рев­не, и мы вста­ли на ста­рые квар­ти­ры, за­няв­шись зав­тра­ком и обе­дом.

В этот день хо­зя­ин до­ма рас­ко­пал на дво­ре яму, где хра­нил­ся хо­ро­ший бу­фет и со­лё­ное сви­ное са­ло. Мы по­мог­ли всё вер­нуть на свои мес­та, рас­ста­вить и хо­зя­ин уго­стил де­ре­вен­ским хле­бом с са­лом. Оту­жи­на­ли у не­го и на кух­ню не по­шли. Но­че­ва­ли мы у не­го вдво­ем с Ро­го­вым, ко­то­рый стал мо­им связ­ным. Дру­гие от­де­ле­ния раз­мес­ти­лись так же по ста­рым квар­ти­рам.

4.01.42 г. нас пе­ре­бро­си­ли в Ка­ли­нин­скую обл, Тур­ге­нев­ский рай­он, где за­ня­ли обо­ро­ну по­сле пол­ка ушед­ше­го на по­пол­не­ние. Штаб на­ше­го пол­ка то­же пе­ре­ехал и за­нял зем­лян­ку по­за­ди нас в трёх ки­ло­мет­рах. 5.01.42 г. сла­бые ро­ты по­лу­ча­ли по­пол­не­ние и бое­пи­та­ние, го­то­ви­лись к на­сту­п­ле­нию.

Не­мец­кие самолёты нас об­на­ру­жи­ли, на­нес­ли бом­бо­вый удар и про­стро­чи­ли из пулемётов, но обош­лось без жертв.

6.01.42 г. на­ша ро­та под ко­ман­до­ва­ни­ем стар­ше­го лей­те­нан­та Ма­лаш­ки­на по­лу­чи­ла при­каз зай­ти к нем­цам в тыл и с ты­ла вес­ти на­сту­п­ле­ние на се­ло Крас­ное. Дру­гие ро­ты бу­дут на­сту­пать с фрон­та. Мы вы­шли из пол­ка в 17 ча­сов. Ли­нию фрон­та ми­но­ва­ли ов­ра­га­ми и во­шли в лес. Пе­ред вы­хо­дом из ле­са ос­та­но­ви­лись.

 

В ночь на Ро­ж­де­ст­во

 

06. 01.1942 го­да. Ка­ли­нин­ская обл., Тур­ге­нев­ский р-н., се­ло Крас­ное. В се­ле на­хо­дит­ся не­мец­кий полк. Мы долж­ны соз­дать па­ни­ку у них в ты­лу и этим по­мочь на­шим ро­там, на­сту­паю­щим с фрон­та.

В 20 ча­сов 06.01.42 г. на опуш­ке ле­са ст. л-т Ма­лаш­кин уточ­нил бое­вую за­да­чу и дал на­прав­ле­ние ка­ж­до­му взво­ду, а взвод­ные по от­де­ле­ни­ям. До се­ла мет­ров 700. На­ше на­прав­ле­ние по ло­щи­не вы­хо­дя­щей из ле­са, где мы на­хо­дим­ся. Да­лее ло­щи­на пе­ре­хо­дит в ов­раг с от­ло­ги­ми бе­ре­га­ми, глу­би­ной до трёх мет­ров и ши­ри­ной от 30 до 70 м. Взвод уме­щал­ся в ов­ра­ге, но ино­гда край­ним от­де­ле­ни­ям при­хо­ди­лось вы­хо­дить на­верх и дер­жать сты­ки флан­гов с дру­ги­ми взво­да­ми, дей­ст­вую­щи­ми ря­дом.

За­да­ча на­ша – как мож­но бли­же по­дой­ти к край­ним до­мам се­ла и бро­сить­ся в ата­ку на ули­цу, ко­то­рая в на­шем на­прав­ле­нии. В до­ма́, где есть нем­цы, бро­сать че­рез ок­но гра­на­ты и унич­то­жать ав­то­мат­ным ог­нём со­про­тив­ляю­щих­ся, при­ни­мать сдаю­щих­ся в плен, и обез­о­ру­жи­вать. Соз­да­вать груп­пу плен­ных под ох­ра­ной двух – трёх бой­цов.

Взво­да́ раз­вер­ну­тым по­ряд­ком при­бли­жа­ют­ся к се­лу. На­до ус­петь до вос­хо­да лу­ны до­б­рать­ся до край­них до­мов неза­ме­чен­ны­ми, но это не уда­лось. Ос­та­ва­лось мет­ров три­ста, и нем­цы от­кры­ли миномёт­ный огонь и све­тили ра­ке­та­ми. Взош­ла лу­на, и ста­ло вид­но как днём. Полз­ком про­би­ра­ем­ся вперёд.

Нем­цы от­кры­ли стрель­бу из пулемётов и ав­то­ма­тов. Мы в от­вет бьём по за­ме­чен­ным точ­кам. От тех под­раз­де­ле­ний пол­ка для бро­ска в ата­ку сиг­на­ла нет. Там слыш­на толь­ко трес­кот­ня ав­то­ма­тов и пулемётов. А у нас ра­зы­гра­лась свин­цо­вая пур­га. Све­тя­щие­ся пу­ли как ог­нен­ные змеи, ле­тят в ноч­ной ку­терь­ме и вот-вот на­ни­зят ко­го-то на свой све­тя­щий­ся хвост.

Силь­ный миномёт­ный и ар­тил­ле­рий­ский огонь под­ни­ма­ет взры­вом стол­бы из зем­ли и сне­га. Ос­кол­ки сна­ря­дов и пу­ли со сви­стом и виз­гом про­ле­та­ют над на­ми, но за­дер­жи­вать­ся на од­ном мес­те нель­зя, на­до про­дви­гать­ся вперёд. Продвигаемся по-пла­стун­ски. Поя­ви­лись ра­не­ные. По­даю ко­ман­ду по це­пи: «Спра­ва и сле­ва, ко­рот­ки­ми пе­ре­беж­ка­ми, вперёд!». Нем­цы в су­ма­то­хе под­жи­га­ют два край­них до­ма на на­шем на­прав­ле­нии.

Ста­ло ещё свет­лее. Нем­цы бе­рут нас в «вил­ку», ждать нель­зя, сей­час пе­рей­дут на бег­лый огонь.

Сиг­на­ла для об­щей ата­ки нет, но мы дви­га­ем­ся к до­мам, где бу­дет мень­ше по­ра­же­ний и бро­сок лег­че, бе­жать мень­ше.

Есть уби­тые. Тя­же­ло ра­не­ных от­прав­ля­ем в лес, там са­ни­тар де­ла­ет пе­ре­вяз­ку и пе­ре­прав­ля­ет в тыл. Лег­ко ра­не­ные ос­та­ют­ся во взво­де и са­ми друг дру­гу де­ла­ют пе­ре­вяз­ки.

При­ка­зал бе­речь бо­е­при­па­сы и вес­ти огонь толь­ко по дей­ст­вую­щим ог­не­вым точ­кам. Пе­ре­полз под куст и по­дал ко­ман­ду: «При­го­то­вить­ся к ата­ке!»

Ос­та­ва­лось про­ве­рить гра­на­ты, до­за­ря­дить ору­жие и под­нять­ся в ата­ку. В этот мо­мент слов­но гро­мад­ная ска­ла рух­ну­ла на мою го­ло­ву и бок, втис­ну­ла ме­ня в зем­лю, и всё стих­ло, вы­би­ло из соз­на­ния. Сколь­ко так про­ле­жал – не знаю. Ко­гда оч­нул­ся и уви­дел ря­дом ре­бят, хо­тел под­нять­ся на ру­ки, но пра­вая не под­чи­ня­ет­ся, по­чув­ст­во­вал боль в пле­че.

– Мы ду­ма­ли, что ты убит, по­щу­па­ли ру­ку, ока­за­лось – те­п­лая. Жда­ли, ко­гда оч­нёшь­ся, – ска­зал Ро­гов.

По­ло­жи­ли на плащ-па­лат­ку и по­во­лок­ли в лес, а до не­го мет­ров 700. Огонь про­дол­жа­ет­ся в том же тем­пе. Ре­бя­та, не жа­лея сво­ей жиз­ни, пол­зут и тя­нут ме­ня на плащ-па­лат­ке. Мет­ров че­рез 300 ог­ня ста­ло мень­ше, не­мно­го от­дох­ну­ли и сно­ва в путь. До­б­ра­лись до ле­са и пе­ре­да­ли ме­ня са­ни­та­ру. По­про­ща­лись. По­же­ла­ли удач­ной жиз­ни, и уш­ли на ог­не­вой ру­беж, где про­дол­жал­ся треск пулемётов и гро­хот взры­вов. Ид­ти ту­да не­лег­ко, гля­дя в гла­за смер­ти, а ид­ти на­до. На­до бить вра­га, ко­то­рый при­нёс на­ше­му на­ро­ду смерть, го­лод и му­ки.

Са­ни­тар по­смот­рел на ме­ня и ска­зал:

– Я те­бя, Ива­нов, пе­ре­вя­зы­вать не бу­ду, ты очень слаб. Вот ло­шадь, на ко­то­рой при­вез­ли бо­е­при­па­сы, ло­жись в са­ни.

В са­нях уже ле­жал бо­ец ра­не­ный в но­гу, ме­ня по­ло­жи­ли к не­му, воз­чик по­ехал.

Ки­ло­мет­ров че­рез пять вперёди ока­зал­ся кру­той спуск к ов­ра­гу или ре­ке. Ло­шадь под го­ру пом­ча­лась и са­ни рас­ка­ти­лись в мою сто­ро­ну. Я ле­жал на ле­вом бо­ку и ви­дел, как воз­чик упал с са­ней и са­ни оп­ро­ки­ну­лись в мою сто­ро­ну. Мне удер­жать­ся бы­ло нечем. Пра­вое пле­чо и ще­ка раз­би­ты. Я по­ле­тел в ов­раг и по­те­рял соз­на­ние. Воз­чик, воз­мож­но, воз­вра­щал­ся за мной, но я был без соз­на­ния и не по­да­вал при­зна­ков жиз­ни и он уе­хал.

Сколь­ко ле­жал без соз­на­ния час, два или боль­ше не знаю. Ко­гда при­шел в се­бя, на­чал оп­ре­де­лять: где я и как по­пал сю­да.

По­бли­зо­сти ни­ко­го нет. Где-то вда­ле­ке треск пулемётов, гро­хот пу­шек и раз­ры­вы мин.

Ов­раг был с вы­со­ки­ми бе­ре­га­ми. Я стал при­по­ми­нать, как сю­да по­пал.

При­пом­нил, что еха­ли, и при рас­ка­те я вы­ле­тел из са­ней, зна­чит, про­кру­тил­ся не­ма­ло, по­ка сю­да до­ле­тел, это мет­ров 30, а то и 40 бу­дет. Те­перь на­хо­жусь один в по­ле, в глу­бо­ком ов­ра­ге, а мо­жет, и в ты­лу у нем­цев. Ночь. Ле­жу на ле­вом бо­ку. По­вер­нуть­ся, сесть или встать хоть на од­но ко­ле­но я ни­как не мо­гу. Сил нет, и боль не даёт в ле­вой ру­ке. Кос­ти раз­би­ты или пе­ре­кро­ши­лись, по­ка ле­тел под го­ру. Бо­лит всё те­ло.

Ле­жу и ду­маю, что ме­ня вы­не­сли из-под ог­ня на по­ле боя, а тут кто спа­сёт? Всё! Здесь на­сту­пит ко­нец мо­ей жиз­ни.

За поя­сом на спи­не за­пек­шая­ся кровь. На­чи­на­ет хо­ло­дить мок­рый бок и бед­ро. В пра­вом ру­ка­ве то­же кровь, как се­ле­зен­ка, ле­жит на ру­ке. По­до мной та­ет кро­ва­вый снег. Тем­пе­ра­ту­ра под­ни­ма­ет­ся, но мне ста­но­вит­ся всё хо­лод­нее. Гру­дью ды­шать труд­но, поя­ви­лись вздо­хи. В го­ло­ве за­сту­ча­ли мо­ло­точ­ки.

Сжав зу­бы, со­брал по­след­ние си­лы, и, пре­воз­мо­гая боль, под­тя­нул ле­вую ру­ку сза­ди под се­бя. Чуть при­под­нял­ся на лок­те ле­вой ру­ки. Встать или сесть на од­но ко­ле­но, чтоб пе­ре­дви­нуть­ся с мок­ро­го мес­та сил уже не хва­ти­ло. Так на лок­те и ле­вом бо­ку, в сы­ро­сти, я ос­тал­ся ле­жать и ждать. Что ждать, ко­го ждать? Кто зна­ет, что я ле­жу в ов­ра­ге, в ты­лу у нем­цев на со­ро­ка­гра­дус­ном мо­ро­зе, но­чью.

В не­бе яр­ко све­тит лу­на, и мер­ца­ют звёз­ды. Мо­роз креп­ча­ет, не ме­нее со­ро­ка… Ночь Ро­ж­де­ст­вен­ская. Ут­ром бу­дут празд­но­вать и от­ме­чать Ро­ж­де­ст­во. До­ма, ко­неч­но, от­ме­ча­ли, но они не чуя­ли, что я в эту ночь ждал толь­ко смер­ти и без стра­ха был го­тов при­нять её.

На фрон­те о празд­ни­ках не ду­ма­ли. Ду­ма­ли толь­ко о по­бе­де над вра­гом.

Вре­мя к ут­ру. Мо­ро­зец креп­ча­ет. Я чув­ст­вую, как по­вы­шен­ная тем­пе­ра­ту­ра ве­дёт борь­бу с мо­ро­зом. Мо­роз га­сит под­ня­тую жа­ру, ко­то­рая со­гре­ва­ла ме­ня и го­то­ви­ла ко сну. Гла­за за­кры­ва­ют­ся, сон на­чи­на­ет одо­ле­вать. Нет, спать не бу­ду. Сон – это ко­нец. По­ми­рать луч­ше с от­кры­ты­ми гла­за­ми, гля­дя на Ро­ди­ну, за ко­то­рую про­ли­та моя кровь.

Ос­та­нет­ся кровь или вый­дет до по­след­ней ка­п­ли и утих­нет серд­це в мои 25 лет? Ос­та­нусь, жив или ус­ну навеч­но, в этом глу­бо­ком ов­ра­ге так, ле­жа на лок­те, и ве­тер, под­няв по­зём­ку, на­все­гда ук­ро­ет от че­ло­ве­че­ских глаз. Вес­ной гряз­ные та­лые во­ды смо­ют по­сте­пен­но ле­дя­ную кор­ку и с об­лом­ком льда уне­сут в да­ле­кие боль­шие во­ды.

Ре­шил от этой мыс­ли уй­ти. Пы­та­юсь по­вер­нуть го­ло­ву и по­смот­реть на­верх, но боль не да­ёт ше­ве­лить­ся и при­хо­дит­ся смот­реть толь­ко вперёди се­бя без дви­же­ния.

Там вда­ли всё про­дол­жа­ет­ся вой­на. Гре­мят взры­вы, пулемёт­ная и ав­то­мат­ная трес­кот­ня. Как жаль, что я не с ва­ми дру­зья-то­ва­ри­щи и не мо­гу бить вра­га. Ско­ро вам в ата­ку, или ата­ко­ва­ли и в вдо­гон­ку шлё­те смерть вра­гу.

В шты­ко­вых бо­ях я был три раза. Неда­ром этот бой вы­зы­ва­ет мас­со­вый ге­ро­изм. Са­мый су­ро­вый из всех боёв – шты­ко­вой бой.

Мно­гое при­шлось пе­ре­ду­мать и пе­ре­жить ещё и ещё раз в эту Ро­ж­де­ст­вен­скую ночь с чуть бью­щим­ся серд­цем на дне глу­бо­ко­го ов­ра­га, на ок­ро­вав­лен­ном соб­ст­вен­ной кро­вью сне­гу, в ты­лу у нем­цев. Нем­цы мо­гут по­дой­ти в лю­бой мо­мент. Сра­зу не убь­ют, бу­дут пы­тать, рас­спра­ши­вать, доп­ра­ши­вать, му­чить, пы­тать, толь­ко по­сле это­го по­лу­чу пу­лю в лоб.

Убить нем­ца не в си­лах, хо­тя есть на­ган, но нет в ру­ках си­лы. Од­на ру­ка по­до мной, дру­гая не под­чи­ня­ет­ся, да­ёт лишь боль.

Эх, увидеть бы сей­час сво­их род­ных: ма­му, же­ну, брать­ев, се­ст­ру. Бра­тья на фрон­те и бьют нем­цев, толь­ко б им не при­шлось так стра­дать, как мне здесь. Про­стил­ся с ни­ми в ок­тяб­ре 1938 го­да пе­ред ухо­дом в Крас­ную ар­мию. То­гда мы с же­ной ез­ди­ли в от­пуск в де­рев­ню, на мою Ро­ди­ну. 8 но­яб­ря ме­ня взя­ли в ар­мию, и про­стил­ся с же­ной, ос­та­вив её на Сви­ри. Там мы по­же­ни­лись и про­жи­ли ров­но год. С той по­ры и хо­жу в ши­не­ли, да­же в от­пус­ке не при­шлось по­бы­вать. По­сле фин­ских боёв, осе­нью 1940 го­да со­би­ра­лись до­мой, а нам, не имею­щим дис­ци­п­ли­нар­ных взы­ска­ний, при­свои­ли зва­ние млад­ших ко­ман­ди­ров и уве­ли­чи­ли срок служ­бы до трёх лет.

На­сту­пи­ла вес­на 41 го­да. У нас до­маш­нее на­строе­ние, а тут нем­цев черт у­го­раз­дил. Вот уже чет­вёр­тый год не сни­маю ши­не­ли.

Где те­перь же­на Нас­тя? На Сви­ри то­же нем­цы, хо­тя ей пи­сал, чтоб еха­ла к мо­им ро­ди­те­лям. Уе­ха­ла или нем­цы уг­на­ли в Гер­ма­нию. Мно­гое пе­ре­ду­ма­лось в ноч­ном оди­но­че­ст­ве. Си­лы ухо­дят, и в сон кло­нит. Го­ло­ва тя­жё­лая, ва­лит­ся. Бок и бед­ро мок­рые, хо­лод­ные. На спи­не кровь ле­де­не­ет, а ра­ны не да­ют ше­вель­нуть­ся. Хо­чет­ся ус­нуть.

Вспо­ми­наю од­но, дру­гое и про­дол­жаю бо­роть­ся со смер­тью один на один. Кто бу­дет по­бе­ди­те­лем в этой схват­ке? За се­бя я уже не уве­рен, чув­ст­вую, что на­хо­жусь на краю про­пас­ти, и смер­ти сто­ит толь­ко чуть толк­нуть, как по­ле­чу, не ше­вель­нув ру­ка­ми, чтоб за что-ни­будь уце­пить­ся и за­дер­жать­ся.

Так про­ле­жал не час и не два. Ме­сяц ска­тил­ся за бе­рег, его не вид­но. Звёзд на не­бе ста­ло мень­ше. На­сту­па­ет рас­свет. Вре­мя, на­вер­ное, ча­сов 5–6, зна­чит ле­жу ча­сов 6–7. Жа­ра, ви­ди­мо, бе­ре­жёт от мо­ро­за.

На мое сча­стье Бог по­слал че­ло­ве­ка на до­ро­гу, по ко­то­рой вез­ли ме­ня. Он ос­та­но­вил­ся на краю бе­ре­га, слов­но бо­ит­ся ид­ти даль­ше, и уви­дел ме­ня. По­сто­ял и крик­нул: «Кто там?». Я был рад, что ко мне по­дой­дёт рус­ский че­ло­век и по­мо­жет. Я от­ве­тил, что ра­нен, иди, по­мо­ги мне. Че­ло­век сно­ва крик­нул. Я опять от­ве­тил. Он по­сто­ял и ре­шил по­дой­ти.

– Что мол­чишь, я те­бе кри­чал?

– Я те­бе то­же кри­чал.

– О! Да у те­бя си­лы нет го­во­рить-то. Да­вай те­бе по­мо­гу.

При­под­нял ме­ня, под­хва­тил под ле­вый бок и ти­хонь­ко по­та­щил, а я чуть но­га­ми ше­ве­лю. Один на но­гах сто­ять не мо­гу. Он до­та­щил до де­рев­ни, где на­хо­ди­лась сан­часть, это ки­ло­мет­ра че­ты­ре. Ог­ром­ное ему спа­си­бо, что спас от не­ми­нуе­мой смер­ти, со­хра­нил жизнь. Не­сти ме­ня бы­ло очень тя­же­ло, но хо­ро­ший че­ло­век с тя­же­стью не счи­та­ет­ся, ко­гда от смер­ти спа­са­ет.

За­та­щил в из­бу. Там мно­го ра­не­ных. По­са­дил око­ло са­ни­та­ра и по­про­сил пе­ре­вя­зать в пер­вую оче­редь.

Фельд­шер пе­ре­вя­зы­вал ра­не­но­го в го­ло­ву и сле­дил за мной. В те­п­ле ещё боль­ше кло­ни­ло в сон, фельд­шер то и де­ло под­но­сил к мо­ему но­су на­ша­тырь и я при­хо­дил в се­бя.

На­ча­ли раз­де­вать ме­ня. Рас­по­ро­ли ру­кав ши­не­ли, ру­кав гим­на­стёр­ки, на­тель­ную ру­баш­ку, из ко­то­рой вы­па­ла за­пек­шая­ся кровь раз­ме­ром со сви­ную се­ле­зен­ку, а из-за спи­ны ещё боль­ше – с ко­ро­вью се­ле­зен­ку. Фельд­шер ска­зал:

– Мно­го кро­ви вы­шло из те­бя, во­ин.

Раз­де­ли, а очи­стить ра­ны не при­шлось. Нем­цы на­ча­ли об­стрел де­рев­ни за­жи­га­тель­ны­ми сна­ря­да­ми. Ря­дом с сан­ча­стью за­го­ре­лись до­ма. Из из­бы хо­дя­чие ра­не­ные бро­си­лись бе­жать. Фельд­шер на­ки­нул мне на пле­чо ру­баш­ку всю в кро­ви, ши­нель мок­рую от кро­ви, под­вя­за­ли гим­на­стёр­кой и вы­не­сли из из­бы, по­ло­жив на са­ни к дру­го­му ра­не­но­му. Грудь моя так и ос­та­лась от­кры­той.

Воз­чик по­гнал в дру­гую де­рев­ню за 18 км. При та­ком мо­ро­зе я чуть ды­шал. Прие­ха­ли. За­не­сли в из­бу и на­ча­ли от­ха­жи­вать спир­том. На­ти­ра­ли грудь, но­ги, да­ли вы­пить. Я ду­мал это во­да, глот­нул и за­дох­нул­ся, тут са­ни­та­ры и за­бе­га­ли. При­ве­ли вра­ча. Ме­ня раз­де­ли. Очи­сти­ли ра­ны и за­бин­то­ва­ли. На­де­ли чис­тое бе­лье на ле­вую ру­ку, а пра­вый бок ра­зо­рва­ли. На пра­вую ру­ку на­ло­жи­ли ши­ну, и я ус­нул на по­лу, на со­ло­ме.

Мою ок­ро­вав­лен­ную гим­на­стёр­ку ку­да-то де­ли, в кар­маш­ке ос­тал­ся блок­но­тик с до­ку­мен­та­ми, и ви­се­ла ме­даль «За от­ва­гу», по­лу­чен­ная в бо­ях с фин­на­ми. Ра­зы­ски­вать, и тре­бо­вать не бы­ло сил, как не бы­ло на­де­ж­ды на жизнь. Не ду­мал, что ос­та­нусь в жи­вых, хо­тя по­пал к вра­чам.

На дру­гой день, на ма­ши­не пе­ре­вез­ли в Тур­ге­не­во – рай­он­ное се­ло. Гос­пи­таль на­хо­дил­ся в зда­нии сред­ней шко­лы. В клас­сах стоя­ли двухъ­я­рус­ные на­ры. Вме­сто мат­ра­сов – со­ло­ма. На­во­лоч­ки по­ду­шек со­б­ра­ны из раз­ных ве­щей и на­би­ты со­ло­мой. Мне под го­ло­ву под­ло­жи­ли пу­хо­вую, под пра­вую ру­ку – со­ло­мен­ную. Про­был здесь дней десять. Де­ла­ли вли­ва­ние кро­ви, сы­во­рот­ки, кро­ве­за­ме­ни­те­ли, а по­том, ко­гда сни­зи­лась тем­пе­ра­ту­ра, от­пра­ви­ли в Мо­ск­ву.

В Мо­ск­ве сде­ла­ли опе­ра­цию, очи­сти­ли ра­ны, их бы­ло семь, пять в пле­че и две на ще­ке. По­сле опе­ра­ции вновь под­ня­лась тем­пе­ра­ту­ра, ко­то­рая сни­зи­лась, дней че­рез пятнадцать и ме­ня по­вез­ли в глубь стра­ны че­рез Ка­зань. По­про­сил снять в Ка­за­ни, но вра­чи ска­за­ли, что ос­тав­лять по оди­ноч­ке не раз­ре­ша­ют и увез­ли в Уд­мур­тию, г. Са­ра­пул. На­ло­жи­ли груд­ной гипс, в ко­то­ром на­хо­дил­ся два с половиной ме­ся­ца с вы­со­кой тем­пе­ра­ту­рой. Ко­гда тем­пе­ра­ту­ру сни­зи­ли до 38, нас по­вез­ли в Чи­ту.

В на­ча­ле мар­та 1942 го­да при­бы­ли в Чи­ту. Хо­дить ещё не мог. Но­си­ли на но­сил­ках. Был очень слаб, и пи­ща не шла. Мне про­пи­са­ли мор­ковь, лук, крас­но­го ви­на по 50 гр., и ки­сло­го мо­ло­ка. По­сле это­го на­чал ку­шать тре­тью часть сво­ей пор­ции.

Хо­дить не мо­гу. Вста­ну и па­даю. Но­ги не дер­жат. На пе­ре­вяз­ку во­зи­ли на те­леж­ке или во­ди­ли под пле­чо.

В ра­нах поя­ви­лись чер­ви и бес­по­ко­ят. Под гип­сом поя­ви­лись вши, ко­гда их об­на­ру­жи­ли, гипс сня­ли и на­ло­жи­ли ши­ну.

В Чи­те опе­ра­ции сле­до­ва­ли од­на за дру­гой. Очи­ща­ли ра­ны от мел­ких кос­тей, ос­кол­ков раз­рыв­ной пу­ли, и дру­гих, ко­то­рые за­несли ни­ти оде­ж­ды и во­лос ши­не­ли.

Ра­не­ния бы­ли та­кие: од­на пу­ля про­шла че­рез щё­ку и в пле­че ос­та­но­ви­лась, вто­рая про­шла сквозь пле­чо, тре­тья ра­зо­рва­лась в пле­че и груп­па ос­кол­ков вы­шла по­за­ди пле­ча, сде­лав боль­шую ра­ну. Та­ким об­ра­зом, раз­би­ли клю­чи­цу, го­лов­ку пле­че­вой кос­ти и ло­пат­ку. Пу­ля, что про­шла че­рез ще­ку, рас­кро­ши­ла зуб, не по­вре­див че­люсть.

Из мое­го пле­ча все­гда бы­ло гной­ное вы­де­ле­ние, шёл тя­жё­лый за­пах. Ше­фы гос­пи­та­ля, ком­со­став­ские же­ны об­ли­ва­ли пле­чо оде­ко­ло­ном, но за­пах ос­та­вал­ся. Ра­не­ные сто­ро­ни­лись это­го силь­но­го за­па­ха. В па­ла­ту нас по­доб­ра­ли всех во­ню­чих, тех, кто об­мо­ро­зил но­ги, ру­ки.

В Чи­те мне толь­ко под нар­ко­зом сде­ла­ли че­ты­ре опе­ра­ции, про­во­дя очи­ст­ку от ос­кол­ков ме­тал­ли­че­ских, ко­ст­ных и ино­род­ных пред­ме­тов.

В кон­це ап­ре­ля на­чал хо­дить вдоль стен­ки по па­ла­те и ко­ри­до­ру.

Пом­ню, как 29 ап­ре­ля вы­шел в ко­ри­дор на све­жий воз­дух и с это­го дня на­чал есть по полпор­ции. На­чал по­сте­пен­но по­прав­лять­ся, ше­ве­лить паль­ца­ми на пра­вой ру­ке и они на­ча­ли по­пол­нять­ся, а бы­ли не тол­ще ка­ран­да­ша, по­чер­нев­шие, как бы со­хну­щие, ни вла­де­ния, ни чув­ст­ва не бы­ло, ви­ди­мо, был по­вре­ж­ден нерв. Ле­ча­щий врач ска­зал, что вы­пис­ку из мо­ей ис­то­рии бо­лез­ни ус­ла­ли в Мо­ск­ву для пре­дос­тав­ле­ния хи­рур­га к на­гра­де. Он, ви­ди­мо, со­еди­нил нер­вы и ру­ка по­ма­лень­ку ста­ла сги­бать­ся в лок­те, а по­том и паль­цы при­ня­ли жи­вой вид и ти­хонь­ко за­ше­ве­ли­лись, стал за­ни­мать­ся ими на ле­сен­ке. Я счи­тал, что ру­ка дей­ст­во­вать не бу­дет, вы­со­хнет. Спа­си­бо то­му хи­рур­гу в Чи­те за со­хра­нен­ную мне ру­ку. Сча­стье, что по­пал к это­му че­ло­ве­ку. Бла­го­да­рю его всю жизнь, хо­тя ку­шаю ле­вой ру­кой, так как пра­вая не мо­жет под­нять ста­кан или лож­ку и под­нес­ти ко рту, но ру­ка есть!

Спа­си­бо всем мед­ра­бот­ни­кам за вос­ста­нов­ле­ние на­ше­го здо­ро­вья в го­ды вой­ны и за за­бо­ту сей­час.

Пра­ви­тель­ст­во все­гда про­яв­ля­ло за­бо­ту об ин­ва­ли­дах Оте­че­ст­вен­ной вой­ны, как в от­но­ше­нии пен­сии, так и про­до­воль­ст­вия. Все же ин­ва­лид ос­та­ет­ся ин­ва­ли­дом, а ка­ле­ка-ка­ле­кой. По­гиб­ших никто и нико­гда не вер­нет.

Это на­ша па­мять вой­ны.

Ко­гда нем­цы бы­ли под Ста­лин­гра­дом, на­ча­ли ше­ве­лить­ся япон­цы у на­шей гра­ни­цы на вос­то­ке. Нас пе­ре­бро­си­ли в Ир­кутск, по­ка не раз­би­ли тун­не­ли у Бай­ка­ла. В Ир­кут­ске про­ле­жал ме­ся­ца два. Ра­ны ста­ли за­рас­тать.

В сен­тяб­ре при­ез­жа­ли в гос­пи­таль ар­ти­сты и про­ве­ли кон­церт во дво­ре гос­пи­та­ля. Один был без обе­их рук и по­ка­зы­вал но­ме­ра.

Он мог но­га­ми при­че­сать го­ло­ву, за­вес­ти кар­ман­ные ча­сы, стре­лять из ма­ло­ка­ли­бер­ной вин­тов­ки и рас­пи­сал­ся на лис­точ­ках, ко­то­рые раз­да­ли зри­те­лям. Фа­ми­лия Де–Даш, так кра­си­во на­пи­са­но. Де­лал всё это за сто­лом, сам си­дел на сту­ле. По­ка­зы­вал он и мно­го дру­гих но­ме­ров.

Вы­сту­пал Кон­стан­тин Си­мо­нов, про­чи­тал фрон­то­вую по­эму «Сын ар­тил­ле­ри­ста», ко­то­рую толь­ко что за­кон­чил пи­сать.

В се­ре­ди­не сен­тяб­ря ме­ня ко­мис­со­ва­ли со сня­ти­ем с во­ен­но­го учё­та. Хо­те­ли от­пра­вить до­мой, но на вто­рой день от­кры­лась ра­на, и при­шлось за­дер­жать­ся ещё бо­лее ме­ся­ца.

До­мой прие­хал в кон­це ок­тяб­ря. Из Нур­ла­та зво­нил в Ба­лан­ду, но так и не доз­во­нил­ся, при­шлось ид­ти потем­ну в сы­рую по­го­ду пеш­ком, еле-еле до­шёл.

В кон­це но­яб­ря на­рва­ло ра­ну бо­лее ку­ри­но­го яй­ца, и про­рва­лась, так вы­хо­дит ос­ко­лок кос­ти. Ко­лет, нет тер­пе­ния. По­ехал в боль­ни­цу в Кри­во­озер­ки. Вра­чей нет. Фах­рут­ди­но­ва Рая ос­ко­лок вы­ни­мать не ста­ла, а у ме­ня уже нет тер­пе­ния. Вер­нул­ся до­мой, за­ста­вил же­ну, ны­не по­кой­ни­цу, вы­та­щить ос­ко­лок. Она за­хва­ти­ла крае­шек, да как рва­нёт! Вы­дер­ну­ла ос­ко­лок ве­ли­чи­ной с но­готь боль­шо­го паль­ца, та­кой шер­ша­вый, внут­ри ко­ст­ный. Два по­мень­ше вы­шли са­ми.

В ян­ва­ре 1943 г. про­хо­дил рент­ген и рент­ге­но­лог ска­зал, что у меня ещё 10 или 12 ос­кол­ков по бу­ла­воч­ной го­лов­ке. Эти ос­кол­ки час­то хо­дят по все­му те­лу и очень ме­ша­ют в сус­та­вах, лок­тях, пле­че ле­вой ру­ки, ко­ле­нях, в сто­пе ног, де­ла­ют силь­ную боль. Час­то их на­щу­пы­ваю, а один раз, на сто­пе ле­вой но­ги на­щу­пал и при­вя­зал маг­нит, но ос­ко­лок от раз­рыв­ной пу­ли свин­цо­вый и маг­нит не бе­рёт. Вы­хо­дил ос­ко­лок в паль­це, в ла­до­ни ле­вой ру­ки, но к вра­чам об­ра­щать­ся не ус­пе­ва­ешь, ухо­дят. Силь­ную боль при­да­ют, осо­бен­но при про­хо­ж­де­нии сус­та­вов. Час­то бо­лит серд­це, ко­гда че­рез не­го про­хо­дит ос­ко­лок. Боль та­кая, слов­но нож во­ткнут, так мо­жет быть це­лый день или ночь. Ле­кар­ст­ва не по­мо­га­ют, по­ка са­мо всё не ус­по­ко­ит­ся. Всё это про­ис­хо­дит бо­лез­нен­но и час­то. По­го­да да­ёт о се­бе знать за су­тки, а то и трое. Бы­ва­ет рань­ше. Силь­ные бо­ли и не­до­мо­га­ния ос­та­ви­ла вой­на в па­мять о се­бе на всю люд­скую жизнь.

В ночь на Ро­ж­де­ст­во 1942 го­да за­кон­чи­лись мои бое­вые дей­ст­вия и на­ча­лись му­ки с бое­вы­ми ра­не­ния­ми, ко­то­рые бу­дут на­по­ми­нать о бы­лом до са­мой смер­ти.

 

 Уме­лый сол­дат и лож­кой по­бе­ж­да­ет  вра­га на вой­не

 

Мой друг стар­ши­на Ман­су­ров был ко­ман­ди­ром взво­да в ро­те пол­ко­вой раз­вед­ки. Мы под­ру­жи­лись че­рез мое­го то­ва­ри­ща по при­зы­ву с се­ве­ра Коль­цо­ва Яко­ва. Они вме­сте учи­лись в пол­ко­вой шко­ле, как на­ча­ли служ­бу в Мо­ск­ве, с но­яб­ря 1938 го­да до поль­ско­го по­хо­да, то есть, по­да­чи брат­ской ру­ки За­пад­ной Ук­раи­не и Бе­ло­рус­сии. Вот тут и раз­нес­ло нас в раз­ные сто­ро­ны во­ен­ное ре­мес­ло, фин­ские бои да по­хо­ды, а во вре­мя Оте­че­ст­вен­ной вой­ны, по­сле ра­не­ния я был на­прав­лен в 46-й мо­то­стрел­ко­вый полк 11 ар­мии. В этом пол­ку, в ро­те раз­вед­ки ока­зал­ся наш до­во­ен­ный друг Ман­су­ров, ко­ман­дир взво­да раз­вед­ки. Встре­ти­лись слу­чай­но око­ло кух­ни в де­рев­не, ко­гда на­хо­ди­лись на по­пол­не­нии лич­но­го со­ста­ва. Встре­ти­лись, по­жа­ли друг дру­гу ру­ки, по­го­во­ри­ли, кто и где был, что де­лал за про­шед­шее вре­мя, и ста­ли дру­жить ещё креп­че. О Яш­ке Коль­цо­ве он то­же ни­че­го не знал.

Ман­су­ров при­хо­дил ко мне в ро­ту, уз­на­вая в шта­бе, где мы на­хо­дим­ся, ес­ли я был ну­жен. У не­го во взво­де лю­дей ос­та­лось ма­ло, и ро­та ста­ла ма­ло­чис­лен­ной, по­пол­не­ния не бы­ло, и он брал ме­ня в раз­вед­ку на аэ­ро­дром, о ко­то­ром вам из­вест­но, брал и за «длин­ным язы­ком». В та­ких слу­ча­ях все­гда бра­ли зна­ко­мых и на­дёж­ных то­ва­ри­щей, го­то­вых вы­пол­нить лю­бой при­каз.

Этот слу­чай я как-то упус­тил и уп­ре­дил рас­ска­зом «Ночь на Ро­ж­де­ст­во». На­до б рас­ска­зать вперёди по вре­ме­ни и по хо­ду са­мой бое­вой жиз­ни.

Где-то в се­ре­ди­не де­каб­ря Ман­су­ров при­шёл за мной в ро­ту и при­гла­сил на опе­ра­цию «за длин­ным язы­ком». Зна­чит, на­до до­быть не­мец­ко­го офи­це­ра, чем ранг вы­ше – тем язык длин­нее.

Я до­го­во­рил­ся с ко­ман­ди­ром ро­ты, и он от­пус­тил. Ман­су­ров взял три че­ло­ве­ка, сам чет­вёр­тый, лиш­ние не нуж­ны, воо­ру­жи­лись ав­то­ма­та­ми, по од­ной гра­на­те «ли­мон­ке» в кар­ман и кин­жа­ла­ми.

От­пра­ви­лись ча­сов в во­семь, пе­ре­шли ли­нию фрон­та и при­бы­ли на ме­сто, обо­зна­чен­ное на кар­те к про­сё­лоч­ной до­ро­ге. За­лег­ли в не­боль­шом ов­раж­ке и ус­та­но­ви­ли на­блю­де­ние за до­ро­гой. Один на­блю­да­ет за ок­ре­ст­но­стя­ми, чтоб нас са­мих не за­ме­ти­ли и не ок­ру­жи­ли нем­цы.

Про­ле­жа­ли ми­нут три­дцать, а мо­жет час. По до­ро­ге дви­же­ние нем­цев ред­кое, хо­дят груп­па­ми и пар­но, а в оди­ноч­ку не бы­ло, гра­ж­дан­ских то­же нет.

Стар­ши­на Ман­су­ров го­во­рит:

– Ива­нов, мы идём вдвоём вперёд к до­ро­ге дей­ст­во­вать, а вы двое ос­та­не­тесь здесь, в труд­ный мо­мент по сиг­на­лу не­мед­лен­но спе­ши­те к нам на по­мощь, дей­ст­во­вать бу­дем без ог­ня.

Ман­су­ров и я под­полз­ли в бе­лых кос­тю­мах к до­ро­ге бли­же, за­ры­лись в снег и за­лег­ли ря­дом, чтоб го­во­рить в пол­го­ло­са. Ми­нут че­рез 15–20 ви­дим, идут двое, один офи­цер, дру­гой сол­дат связ­ной или те­ло­хра­ни­тель. Ман­су­ров го­во­рит:

– Я дей­ст­вую один, сле­ди за мои­ми дей­ст­вия­ми, как уло­жу обо­их, под­бе­гай на по­мощь.

Нем­цы про­шли ми­мо ша­гов на пять. Ман­су­ров, как тигр, бро­са­ет­ся на нем­цев, и крик­нул по-не­мец­ки «ру­ки вверх»! Офи­цер вы­хва­тил на­ган из ко­бу­ры и на­ста­вил на Ман­су­ро­ва, вид­но, ока­зал­ся не из роб­ких, фрон­то­вик, но в нас не стре­ля­ет никто. По­том у Ман­су­ро­ва сол­дат от­би­ра­ет ав­то­мат и ве­ша­ет се­бе на пле­чо к сво­ему. Ман­су­ров уда­ря­ет пра­вой ру­кой под грудь офи­це­ра и вы­би­ва­ет на­ган, у то­го, на­вер­ное, спер­ло ды­ха­ние, он со­гнул­ся и за­кру­тил­ся волч­ком, за­жав ру­ка­ми жи­вот, а Ман­су­ров этой же се­кун­дой бьёт сво­ей но­гой по но­гам сол­да­та и сол­дат па­да­ет. Я под­бе­гаю, и вя­жем обо­их нем­цев.

У Ман­су­ро­ва бы­ло всё пре­ду­смот­ре­но, и кляп плен­ным в рот и по­вяз­ки, чтоб не вы­бро­си­ли кляп, ру­ки и но­ги свя­зать хва­ти­ло обо­им, а мо­жет, и ос­та­лось ещё что. Ко­гда свя­за­ли обо­их, я спро­сил:

– Как ты су­мел спра­вить­ся?

Он по­ка­зал из пра­во­го ру­ка­ва сто­ло­вую же­лез­ную лож­ку, че­рен­ком ко­то­рой он и уда­рил офи­це­ра под грудь, она по­мо­га­ет и кляп в рот су­нуть, ес­ли не бе­рёт и в дру­гие мес­та уда­рить, толь­ко бить не насмерть.

Язы­ка на­шли, взя­ли, но на­до до мес­та дос­та­вить. Утя­ну­ли в ов­ра­жек, раз­вя­за­ли но­ги. Сол­дат идёт, офи­цер не хо­чет, воз­ком его тя­нем. Вы­лез­ли из ов­ра­га. Про­шли ли­нию фрон­та. В ле­су за­ста­ви­ли сол­да­та вез­ти офи­це­ра, тот обес­си­лел и час­то стал па­дать. Офи­це­ру раз­вя­за­ли но­ги и за­став­ля­ли ид­ти, он сги­ба­ет­ся, не идёт, не то от бо­ли или не хо­чет, так и взя­ли его по­ло­зом за но­ги его же рем­ня­ми до са­мо­го шта­ба пол­ка, а там сда­ли обо­их на­чаль­ни­ку шта­ба. Он нас по­бла­го­да­рил, по­жал всем ру­ки. Вот та­кие лю­ди есть, как ко­ман­дир взво­да раз­вед­ки стар­ши­на Ман­су­ров, он дей­ст­ви­тель­но ге­рой. При вы­пол­не­нии опе­ра­ции он чув­ст­ву­ет се­бя спо­кой­но, уве­рен­но, дей­ст­ву­ет, слов­но про­шёл боль­шую тре­ни­ров­ку по это­му де­лу. Го­во­рить с ним боль­ше не при­хо­ди­лось, и встреч боль­ше не бы­ло, ви­ди­мо, они по­лу­чи­ли по­пол­не­ние, а по­том ме­ня ра­ни­ло, и я из пол­ка вы­был в гос­пи­таль. Ду­маю, что Ман­су­ров про­хо­дил шко­лу раз­вед­ки, он де­лал та­кие приё­мы и дей­ст­вия, ко­то­рые не ка­ж­дый смо­жет, это я ви­дел при за­хва­те нем­цев на до­ро­ге. Он вы­шел сра­жать­ся один про­тив дво­их, не на жизнь, а на смерть и вы­шел по­бе­ди­те­лем. Без­о­руж­ный про­тив воо­ру­жён­ных. Дей­ст­ви­тель­но, уме­лый сол­дат и лож­кой по­бе­ж­да­ет вра­га.

Как-то мы с Ман­су­ро­вым стоя­ли близ­ко друг к дру­гу и раз­го­ва­ри­ва­ли. Вдруг он де­ла­ет пры­жок вверх с по­во­ро­том «солн­це» и сто­ит уже от ме­ня мет­ра за пол­то­ра и смеёт­ся:

– Ну, те­перь ты сде­лай!

Я ска­зал, что не смо­гу. Вот у та­ко­го во­яки есть че­му по­учить­ся. Ко­неч­но, жаль, что мне не при­шлось, вско­ре ме­ня ра­ни­ло.

В тот день, ко­гда хо­ди­ли за «длин­ным язы­ком» и ле­жа­ли у до­ро­ги, ожи­дая, ко­гда пой­дут нуж­ные нам нем­цы, чтоб на­пасть и за­хва­тить в плен, стар­ши­на Ман­су­ров рас­ска­зал один слу­чай о том, как в на­ча­ле вой­ны взя­ли в плен двух нем­цев мо­то­цик­ли­стов.

 

 Рас­сказ ко­ман­ди­ра взво­да из ро­ты пол­ко­вой раз­вед­ки стар­ши­ны Ман­су­ро­ва

 

Это бы­ло в кон­це ав­гу­ста 1941 го­да. Нем­цы лез­ли к Мо­ск­ве. Нам бы­ло да­но за­да­ние, дос­тать не­мец­ко­го «язы­ка». Я с груп­пой из че­ты­рех че­ло­век за­шёл в тыл нем­цев и вы­брал ме­сто на­па­де­ния на риж­ском шос­се, иду­щем из Мо­ск­вы в сто­ро­ну Рже­ва. Ус­та­но­вил на­блю­де­ние за дви­же­ни­ем на до­ро­ге.

Ма­ши­ны с сол­да­та­ми и мо­то­цик­лы сле­ду­ют че­рез ка­ж­дые де­сять – пят­на­дцать ми­нут, спе­шат, чтоб взять Мо­ск­ву.

Ря­дом раз­би­тая те­ле­фон­ная ли­ния. Мы на­шли ку­сок те­ле­фон­но­го про­во­да, чтоб хва­ти­ло че­рез до­ро­гу, один ко­нец при­вя­за­ли за де­ре­во на той сто­ро­не до­ро­ги, дру­гой на этой сто­ро­не к ры­ча­гу и ма­лость за­мас­ки­ро­ва­ли. Ждём мо­мент. Ма­ши­ну ос­та­но­вить не смо­жем, а мо­то­цикл впол­не.

Про­шла ма­ши­на, дру­гая. Че­рез 10 ми­нут го­нит мо­то­цикл, а за ним и спе­ре­ди нико­го нет. Дей­ст­ву­ем. Как толь­ко ос­та­лось мет­ров 10–15 до про­во­да, ры­чаг по­во­ра­чи­ва­ем во­круг де­ре­ва и про­вод под­ни­ма­ет­ся над до­ро­гой сан­ти­мет­ров на 50 – 60 и мо­то­цикл пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся вверх ко­ле­са­ми.

Мы бы­ст­ро под­бе­га­ем, ста­вим его на ко­ле­са и от­ка­ты­ва­ем в лес. В люль­ке ока­за­лась поч­та и раз­ные штаб­ные до­ку­мен­ты. Поч­ту в меш­ке, штаб­ные до­ку­мен­ты в боль­шом па­ке­те за­бра­ли с со­бой.

Мо­то­цик­лист и ох­ра­на от уда­ра ле­жат без соз­на­ния, нет пуль­са, и не ды­шат. Мы по­жа­ле­ли, что при­ме­ни­ли этот ме­тод. Та­кая лёг­кая до­бы­ча, а взять не смог­ли, уби­ли, про­сто жаль.

Ута­щи­ли в дру­гую сто­ро­ну от мо­то­цик­ла, и да­вай де­лать ис­кус­ст­вен­ное ды­ха­ние.

При­шли в се­бя, а ид­ти не хо­тят, осо­бен­но один уп­ря­мец, его свя­за­ли, в рот кляп и оба по­шли. Вто­рой на­чал па­дать, мы под­ни­ма­ем, ста­вим на но­ги, но по­след­ст­вия уда­ра да­ют о се­бе знать. Упал, ле­жит.

Вы­ни­маю кин­жал и го­во­рю:

– Нам хва­тит и од­но­го сол­да­та, а это­го да­вай при­ко­лем.

По­шёл к не­му, он, ви­ди­мо, ме­ня по­нял, за­мы­чал и на­чал мо­тать го­ло­вой. Его под­ня­ли, и он по­шёл свои­ми но­га­ми. Так и до­ве­ли обо­их плен­ных до шта­ба на­ше­го пол­ка, ту­да же пе­ре­да­ли до­ку­мен­ты и пись­ма.

Толь­ко Ман­су­ров за­кон­чил свой рас­сказ, поя­ви­лись нем­цы, ко­то­рых нам пред­стоя­ло взять. Как это сде­ла­ли – вам уже из­вест­но.

 

 

PS. Ис­крен­не бла­го­да­рен Тать­я­не Фе­до­ров­не Ива­но­вой – сно­хе Ни­ко­лая Ива­но­ви­ча за за­пи­сан­ный рас­сказ ещё об од­ной сол­дат­ской судь­бе, пред­став­ле­ный ва­ше­му вни­ма­нию.

 Ушёл из жиз­ни слав­ный во­ин Ни­ко­лай Ива­но­вич, Веч­ная ему па­мять, а я все­го лишь вы­пол­нил его меч­ту – рас­ска­зать лю­дям о его фрон­то­вых до­ро­гах на по­лях сра­же­ний.

 Пусть ва­ши де­ти жи­вут в ми­ре.

 

Сы­ну

 

 Сколь­ко в жиз­ни до­рог?

 Путь у ка­ж­до­го свой!

 Мно­го в жиз­ни тре­вог

 На­бе­га­ет по­рой:

 

 Ес­ли в до­ме есть сын –

 как его со­хра­нить

 От ли­хих от го­дин?

 Бу­ду Бо­га мо­лить

 Чтоб его со­хра­нил,

 От вра­гов убе­рег,

 И чтоб где бы ни был

 На от­цов­ский по­рог

 Воз­вра­тить­ся он мог,

 О пу­ти рас­ска­зать,

 Где хра­нил его Бог,

 Неж­но мам­ку об­нять…

 

 Да и вас хра­ни Бог!

Опубликовано 22 Дек 2013 в 09:47. В рубриках: воспоминания. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика