СТРОГИНО» Архив сайта » Валентина Волошина “Рассказы о войне”

Валентина Волошина “Рассказы о войне”

 От автора

 

Я впервые обратилась к теме войны. Я хорошо знаю этих мужественных людей. Это учителя нашего северного округа из совета ветеранов-учителей, которым руководят замечательные люди: Калгашкина Вера Владимировна и Корякина Мария Ивановна.

Когда я писала об этих блокадницах, пожалуй, впервые в жизни, я ощутила невероятное уважение и сострадание ко всем, кто прикоснулся к войне. Я вглядывалась в эти прекрасные лица и прослеживая их невероятные судьбы, чувствовала и на себе все тяготы, слёзы и страдания войны.

  

БЛОКАДНИЦЫ

 

Почему в минуты праздничного салюта, когда в небо взлетают тысячу разноцветных огней и раздаются залпы орудий, когда все так радуются, ликуют, восторженно кричат – на душе у Надежды Ивановны Колотуши так грустно? И вспоминаются другие канонады, другие залпы. Залпы северного блокадного Ленинграда.

Как-то на праздник 9 мая пригласила бывшая зенитчица она знакомых учителей из совета ветеранов педагогического труда.

 И вот они сидят у неё в московской квартире за праздничным столом. И Лазарь Александрович Межеричер, разливая вино, неловко задел хлебницу, которая стояла на краю стола. И она начала падать. Каким-то образом Нина Алексеевна, сидя в дальнем углу дивана, ухитрилась удивительным прыжком нырнуть вдоль стола и, рискуя набить шишку, схватила чашу с хлебом.

– Вот так, – смеясь сквозь слёзы,– сказала она под общий восхищённый гул, потирая ушибленное место, – хлеб всему голова.

– Стоило ли так рисковать, Нина Алексеевна, – вразумлял её Лазарь Александрович, прикладывая к её лбу ложку.

– Да, стоило, конечно, стоило! Ведь к хлебу у меня почти божественное отношение. Я из блокадного Ленинграда по 125 грамм. Да…

Надежда Ивановна, Тамара Николаевна и Ольга Владимировна переглянулись.

– И я,– растерянно произнесла Ольга Владимировна. Правда я маленькая была. Мне 5 лет было. Но многое помню…

– Какое удивительное совпадение, воскликнула красавица Тамара Николаевна. И я из Ленинграда! И всё помню. Мне ведь 8 лет уже было!

– А я в Ленинграде воевала на Ладоге, – залпом выпалила Надежда Ивановна.

– Как? Вы все из Ленинграда? – удивился Лазарь Александрович и поднял бокал вина, – предлагаю тост за Ленинград! Коль так случилось, что вы каким-то чудом вдруг встретились, тогда за вас, за блокадниц, за Ленинград!

Зазвенели бокалы. Пили стоя и, не сговариваясь и вдруг заплакали навзрыд и обнялись.

Хозяйка Надежда Ивановна развела руками. По лицу катились слёзы.

– Я и предположить не могла, приглашая вас, что мы все родом из Ленинграда.

– Мы ведь обо всём говорили, но никогда не касались этой темы.

– А на лбу ведь не написано. И паспорта не смотрели. Никогда.

– Ну, вот что милые дамы,– прервал их Лазарь Александрович. – У меня только один носовой платок, давайте плакать по очереди, пока этот сохнет,– пошутил он. Все рассмеялись. – Дорогие мои дамы! – продолжал Лазарь Александрович через несколько минут. – Предлагаю рассказать всё, что вы помните… Он зажёг свечи. Все уселись вместе на диван.

–Так, к доске пойдёт Афанасьева Ольга Владимировна. Прошу сюда.

 

 ШНУРОЧКИ

 

Ольга Владимировна пожала плечами, улыбнулась и вздохнула.

– Мне тогда пять было. Я избалованная была девочка и капризная. Ничего не умела и не хотела делать. Застёгивать пуговицы не умела, пажи к чулочкам мне пристёгивала мама. Даже шнуровать ботиночки не умела. Но именно это и спасло мне жизнь.

– Как,– оживились все, – что такое? Расскажи скорее!

Ольга Владимировна достала из своей сумки крохотную коробочку и осторожно её открыла. В ней лежали старые шёлковые детские шнурки.

– Вот они мои спасители, мои шнурочки.

– Да рассказывайте же скорее про эти ваши шнурочки, – нетерпеливо произнёс Лазарь Александрович.

Ольга Владимировна закрывает глаза. Тревожная нота рассекает время. 1942 год. Апрель. Ленинград. Ночь.

– Оленька, просыпайся, родная и одевайся, – быстро говорит мама.

Оленька оторопело озирается. В комнате полутемно. Окна залеплены, закрыты. Горит папин фонарик. Большие тени мечутся по белой стене. Где-то раздаются взрывы. Мама быстро одевается. Папа её торопит и всё время смотрит на часы. Сонная Оленька потирает ручками глаза и ревёт. «Зачем разбудили меня, я спать хочу», – канючит она.

– Так надо, доченька! Живей вставай и одевайся. Пароход ждёт. На пароходе поедешь, – нарочито громко кричит папа, – Да скорее же! Тамара, это последний пароход!

Со мною долго возились. Папа сердился, что я не умею сама одеваться. Обвинял за это маму и её сестру богатую тётю Надю, у которой я воспитывалась до трёх лет в Москве и гувернантку Лену, которая обхаживала меня, как барыньку, всё делая за меня.

Мы быстро бежим к пристани. У меня всё время развязываются шнурки. Мы останавливаемся и снова бежим. Издали уже видим пароход. Остаётся только обогнуть заграждение. И к великому ужасу пароход отчаливает у нас на глазах.

– Ушёл!– кричит папа. – Пароход отчалил! Тамара, мы погубили Олю! Она погибнет здесь! – его голос срывается в отчаянный и беспомощный крик.

– Поздно пришли, – участливо чеканит матрос с красной повязкой. – Больше пароходов не будет.

 И тут папа при всех залепляет маме пощечину. Мама рыдает. Я тоже реву. Мы стоим на пристани смотрим в тёмную даль и все трое плачем. Холодный пронизывающий апрельский ветер бьёт в лицо. Волны Невы шумно плещут и плещут. У меня до сих в ушах пор этот шум прибоя.

И вдруг слышим взрыв. На пристани крики, ропот, беготня, плач. Немцы всё-таки вычислили этот корабль и прямой наводкой с дальнего берега потопили его. И тут папа обнял маму и меня и отчётливо прошептал. – Ты Оленька Ефимова счастливая девочка. Только что избежала смерти.

Ну вот и всё, – грустно улыбнулась Ольга Владимировна и бережно положили свою реликвию обратно в коробочку.

– Какая удивительная история, – воскликнул Лазарь, Александрович. Я ведь много раз видел эту хронику. Матросы ведут детей на корабль, воспитатели несут ночные детские горшочки. И потом взрыв и корабля нет. Сотни маленьких жизней на дне Невы. Ну, а теперь вы, Тамара Николаевна Харламова, расскажите нам о себе.

 

 ГОРОХ

 

Красивая, ухоженная Тамара Николаевна задумалась, вскинула голову. – Отец мой Николай Семёнович шофёром был. Возил по льду раненых через Ладогу. Там и погиб позже. Машина застряла в яме и под воду ушла. А я в первый класс готовилась. Восемь лет мне было. Я уже бегло читала к тому времени и у меня был просто каллиграфический почерк. Даже старшеклассники прибегали смотреть, как я пишу буквы. Это было моим любимым занятием, как у Акакия Акакиевича в рассказе Чехова « Шинель».

 Мечтала учиться в новой школе, представляла, как сяду за парту, как правильно положу руки, как буду получать пятерки. Но мою школу разбомбили немцы. А мы учились в бомбоубежище. Все первоклассники приносили с собой маленькие табуретки. И под вой сирен, и канонад учились. Но однажды учительницу убили. А мы стали бегать в госпиталь, как могли помогали. Я читала письма раненым и писала за них. За это кормили кашей. Помню, всё время хотелось есть. Так часто бомбили Ленинград, что когда на некоторое время переставали бомбить, было странно непривычно, и в ушах звенела тишина. Ели суп из лебеды, крапивы. И делали лепёшки. Этой травы было много на кладбище. И мы, дети, рвали её.

Как-то ранней весной Люся, моя младшая сестра, заболела и в бреду всё гороховый суп просила. А я бродила по окраине в поисках кореньев и к счастью нашла замёрший просыпанный кем-то горошек, который примёрз к земле. Несколько часов выковыривала его ногтями. Собрала целую горсть, радовалась, хотелось скорее маме отнести, чтобы гороховый суп сварила для Люси. Не пришлось. Вдруг появился голодный, худущий мужик. Отшвырнул меня, схватил весь горошек и тут же съел. Боже, как это было обидно, как несправедливо.

«Ты плохой! – кричала я, – Это для Люси! Это моё!» Я долго плакала тогда от обиды, от холода, от того, что я ничего не могла сделать для сестрёнки. Вот с тех пор, когда сестра приходит ко мне в гости, я ей всегда варю гороховый суп.

– Что-то мне тоже захотелось супа из горошка, – произнёс Лазарь Александрович.

– В следующий раз приму к сведению,– засмеялась хозяйка дома.

– А теперь к доске вызываем Нину Алексеевну Краюшкину, – ту, которая умеет ловить падающий хлеб, – произнес Лазарь Александрович.

 

 

 СЛАДКАЯ ЗЕМЛЯ

 

Худенькая, с огромными выразительными глазами Нина Алексеевна молча уставилась куда-то в одну точку. Тяжело вздохнула, оглядела всех и улыбнулась.

– А я маму почему-то вспомнила. Имя у неё было редкое, красивое. Агния. И самое удивительное – волосы до самых пят. Я всегда помогала ей их расчесывать и сама мечтала такие же иметь. Но не пришлось. Началась война, меня остригли, мама тоже ходила теперь с короткими волосами. Мне хотелось жить по-прежнему, играть с девочками, ходить в кино, цирк, есть мороженое, кататься на каруселях и отмечать Новый год с ёлкой и дни рождения. Но всё в один день переменилось. Ленинград был окружён немцами. Есть нечего. Школы закрыты. Каждый день приносил список несметное количество убитых. Это потом приноровились спасаться от бомбёжки, знали по какой стороне улицы можно бежать, а по которой нет. Немцы очень хитро делали. Сначала был перекрёстный обстрел, только потом бомбили. Это для того, чтобы бегущих к бомбоубежищу людей, как можно больше обстрелять. Мы всё время радио слушали. Ольга Бергольц не только стихи читала, поддерживая нас морально, но и сообщала подробности о пропавших детях, людях, давала советы, как спасаться от фугасок, как их ловить и гасить в воде. Город нещадно бомбили. Разрушен был и зоопарк, и театр, и однажды сообщили, что убит был даже слон. Папу на фронт не взяли. Здоровье было слабое. Он на Кировском заводе работал.

 

 Однажды в конце декабря мы узнали, что были разгромлены Бодаевские продуктовые склады и все, кто мог, ринулись туда добыть хоть что-нибудь из съестного. Потом остатки продавали. И папа купил кружку сладкой земли за пять рублей.

«Нинуля! Поди сюда, – устало произнёс отец, – смотри, что я принёс». Он положил на стол старую большую кружку. Я взглянула и увидела землю в белую крапинку.

– Что это, пап? Земля?

– Сахар, доченька. Гостинец тебе на Новый год от деда Мороза. Сейчас чай поставим с крапивой сушеной и пировать будем. Маски наденем. Скоро мама придёт.

– Да как же пить чай с землёй, папа?

 Я обескуражено смотрела то на кружку, то на папу. Но папа не унывал. Он расставил чашки, налил кипяток и в каждую чашку насыпал землю вперемешку с сахаром, достал свой хлеб и положил передо мною.

– У меня есть свой хлеб. Не надо.

– Нет, – возразил отец, – ты ешь. Я уже вырос, а тебе расти надо, понятно? Иначе маленькой останешься, и никто замуж не возьмёт,– улыбнулся он.

– Моя простодушная душа не знала, что скоро от голоду умрёт и папа, и дед, отдавая мне свои пайки. Мама слегла в больницу от истощения. Я осталась одна в квартире с двумя мертвецами. Вывезти я их физически не могла, а санитары пришли только через неделю забрать тела. Прошли годы. Я уже в другом столетии живу, а вкус сладкой земли до сих пор ощущаю.

– Ну, сладкой земли у меня нет, а сладкой картошки отведайте с чайком, произнесла хозяйка, – сама готовила. Да и чаёк, не какой-нибудь брандахлыст, а на семи травах.

С удовольствием пили чай, хваля хозяйку и её еду. Рассказывали друг другу рецепты и домашние секреты кухни.

– Так, теперь к доске пойдёт сама хозяюшка Колотуша Надежда Ивановна, – продолжал свою роль Лазарь Александрович. Уж мы все знаем, что из нас четверых одна она воевала.

– Да, вот вас, ленинградцев, защищала. Зенитчицей я была на фронте и всю войну под Ленинградом до победы,– начала рассказ Надежда Ивановна.

 

 Л А Д О ГА

 

– Воздух! Приготовиться к бою, – кричит командир. – Боец Черкасова к орудию! Прямой наводкой, пли!

– Есть, товарищ командир!

Мороз под 40 градусов, у командира на усах льдинки. У Нади косы из-под ватника торчат и на них иней, румянец во все щёки. Ресницы от мороза слипаются. По Ладоге движется длинный караван саней и машин. Обозы с продовольствием. Немцы не спят, бьют наугад, ястребы летают всюду. Нюхом чуют обозы с припасами. Теперь каждый знает «Ленинградское дело». Но тогда никто не должен был знать, что делается в Ленинграде. И строгий приказ уничтожить врага и доставить обозы, это как молитва, как отче наш. Любой ценой.

– Ой, товарищ, командир, – кричит Надя, – кони в воде по грудь. Никак застряли в воронке! Вон там за машиной копытами бьют!

– Приготовьте багры, на лыжи, вперёд!

Ослушаться нельзя, сразу расстрел. Страх. Он сковывает только вначале. Потом уже всё равно. Надя и ещё несколько человек тычут баграми в воду, достают всё, что попадётся, что ещё не успело утонуть. Мешки все привязаны к обозу и доставать их очень тяжело. Лыжи всё время скользят. Надя постоянно падает. Ей тут же помогают бойцы. Одежда уже мокрая, но она не станет жаловаться. Потом хлебнёт водки, согреется. Хочется кричать и плакать. Но нет! Не зря присягу давала! Семнадцатую батарею она не подведёт. Она закусила до крови губу, она приказала сердцу быть твёрдым, а глазам быть зоркими. Потом, уже на суше, она пытается поплакать, но слёз нет. Застыли, как камень. Теперь она боец, а бойцам плакать грешно, да и некогда. И так до прорыва победы боец Черкасова защищала Ленинград, Ладогу, Неву, Васильевский остров. А на стадионе имени Кирова капусту выращивали, морковь, редиску, зелень, лук и чеснок.

Надя лежит на топчане после дежурства на Ладоге. Сон подкрадывается сквозь дрёму. И видит Надя сон, что кончилась война, и она снова пришла в свою 116 школу на выпускной бал, который не состоялся из-за войны. Вот её поздравляют друзья, одноклассники, школьные товарищи и весь её двор. А потом ей снится Ладога, Москва, Химки, где она записывается добровольцем. Снится Красная площадь, откуда она с ополченцами уходит защищать Родину. Снится Ленинград. И словно нигде нет войны. Всё мирно и спокойно.

– Вот какие сны снились хорошие, – смеётся Надежда Ивановна,– ну вот и всё, если не считать награды и медали. За оборону Москвы и Ленинграда.

Они сидят в уютной квартире все вместе. Блокадницы. Каждый из них хлебнул горя. Каждый знает цену хлебу, памяти, утрате. И оттого с каждой встречей им теплей и радостней жить. Им есть о чём поговорить. О чём поделиться.

 

 

ПУСТОШКА

 

Пустошка это деревня Новодугинского района под Смоленском. В октябре 1941 года туда вошли немцы. Им срочно нужны были рабочие руки и все жители ходили исполнять их поручения (копать траншеи, ямы, варить, мыть, стирать их одежду и многое другое). Кто отказывался, того тут же расстреливали. Боясь смерти селяне, каждое утро отправлялись в клуб-комендатуру. Все, кроме одной женщины. Это была Александра. Жила она в огромном красивом доме на краю деревни со своей матерью и маленькой дочкой Валечкой. Очевидно кто-то донёс, что она не хочет подчиняться новой власти, и немцы узнали об этом. Ранним ноябрьским утром бабушка Мария Николаевна, открывая занавески, увидела, что к ним направляется немец.

– Саша, немец к нам идёт!– закричала она.

Александра вскочила, быстро оделась, зачем-то схватила кочергу.

– Что ты, что ты!– запричитала мать, – брось, не справишься с ним, а нас погубишь.

В дверь настойчиво уверенно стучали. Когда открыли, вошел немец, сел за стол и раскрыл тетрадь.

– Ви есть Белашкина? – посмотрел на Александру.

– Нет, это я Белашкина,– отозвалась бабушка. Я хожу на работы.

– А это кто есть?

– Дочка моя, но она здесь не живёт. Она в гости приехала.

– Надо, идти работа! Срочно! Я ждать!– грозно прервал её немец.

Александра отвернулась. Гордый непокорный нрав остался при ней, никуда не делся. Страха не было. Было презрение и ненависть к этому непрошеному гостю.

Немец подошел к ней вплотную. «О, ви есть гутен фрау», – тихо и слащаво произнёс он и обнял её за талию. Александра с силой его оттолкнула. Он был мускулистый, сильный. Куда ей с ним справится? Теперь, когда он о ней узнал, не отстанет. И что ей, замужней, молодой женщине придётся быть немецкой подстилкой? Как многие молодые девушки? Никогда! Никогда! – вертелось у неё в мозгу.

– Напрасно пялишь на меня глаза, немецкая морда. Уж лучше умереть! Лучше смерть!

– Смерть – плёхо, – грозно сказал немец.

Он мало что понял, но по подтексту и по выражению глаз Александры уяснил, что непокорность этой женщины надо брать испугом и силой.

– Одеваться! Все! Улица, штрассе, шнель, шнель!

Бабушка, Александра и маленькая испуганная девочка стоят перед домом. Немец взял соломы и щепок, охапку дров, положил под брёвна дома и поджёг. Вспыхнул огонь. Заплакала Валечка, запричитала бабушка, а Александра схватила лопату, зачерпнула снегу и засыпала. Огонь утих.

– Ду нихт висен, вас махт, – тихо произнёс немец и снова разжёг огонь.

И снова Александра бросается к дому, и какой-то сокровенной, невесть откуда взявшей силой, она отталкивает немца и уже ногой разгребает пепел.

Взбесившийся немец достаёт пистолет и идёт прямо на Александру. «Ну и пусть, – мелькает в её голове, – пусть стреляет, ни за что не покажу ему свой страх. Она звонко рассмеялась.

– О, майн гот, – сквозь зубы говорит немец,– нихт мюсе стрелять в красивых женщин. И направил пистолет на маленькую Валюшку. А Валечке всего четыре года. Что она понимает? Смотрит на пистолет, как на игрушку и ручку протянула. Наверное, приняла за подарок.

– Найн, – не своим голосом закричала бабушка по-немецки, – дизе ист киндер, нет! И упала перед ним на колени, замахала руками. Немцу понравилось, что перед ним на коленях стоят. Он спрятал пистолет в кобуру, велел отойти всем подальше. Потом в третий раз всё-таки поджёг дом. Дом деревянный, с резными ставнями, с огромной парадной лестницей с перилами быстро занялся огнём. Бабушка стонала, Валечка плакала. Это раздражало немца. Он подошел и, схватив ребёнка за шкирку, как котёнка закопал её в снег.

–Завтра идти копать ямы, – приказал он, тыча пальцем в плечо Александре. Фамиля? Говорить! Александра молчала.

– Шустрова она, – Александра!– быстро сказала бабушка. Придёт, придёт! Гут!

Немец погрозил пальцем бабушке и снова сказал. Завтра! Потом взглянул на часы, надел тёплые перчатки и ушёл.

Дом догорал, бабушка молилась, стонала и плакала. Потом она сказала «Как стемнеет, в Захаровку бегите, там твои золовки, а я к соседке попрошусь. Мы вместе с ней на работы ходим. Там до вечера пробудешь» Вечером попрощавшись, Александра и маленькая Валечка быстро направились в Захаровку. Мама всё время торопила девочку. Вдруг одумается немец и начнёт разыскать её. Лес густой, непроходимый. Александра еле нашла прямую дорожку на Захаровку. По дороге не решилась. Идти недолго, всего два километра, вот и дом с тёмными окнами. Постучала в окно. Кто-то выглянул из-за занавески, зажгли свечу. Застонала старая большая дверь.

– Немцы дом сожгли. К тебе пришли. У тебя поживём немного, можно?

Александра никак не поймёт, почему золовка не отвечает. Та молча собрала в тряпку хлеб, яйца, кусок сала и подала Александре. Тут вышла её сестра.

– Самим нечего есть, – сердито сказала она, – мы вас не прокормим. Да и детей полон дом, да мать престарелая. Куда прикажете деть её. А потом нам велено немцам сообщать, кто приезжает, да зачем. Вы вот что, отогревайтесь и уходите!

– Куда я же пойду? – растерялась Александра. С маленькой-то. А у вас куры, поросята, корова.

– А мы тебе санки дадим, только умоляю, уходи!

– Разве только в Яблоньку. Но до неё вёрст пять. Пожалей, Христа ради! Завтра в ночь уйдём.

– Нельзя! Страшно. Вдруг кто узнает, тогда всем головы терять? Нет уж!

И вот Александра бежит сквозь лес наперез, утопая в снегу, до станции, а там дорога на Яблоньку. Надо до рассвета успеть. Тёмные ели мелькают, глаза слипаются. Валюша уже уснула, в саночках сидя. Проходят часы, а она всё бежит и бежит по лесу. Сердце бьётся, кровь в висках стучит. Иногда она останавливается, чтобы перевести дух и отдышаться. Морозец лёгкий, звёзды в небе светлячками. Минуточку отдохнула. И снова тащит саночки. Где-то ухает филин, да ночная птица оторопело вспорхнёт.

«Не заблудиться бы ночью, – говорит она вслух самой себе, – не стать бы добычей волкам. Нет, надо гнать плохие мысли. Надо ещё потерпеть. Сколько я пробежала, а? Не знаю». Время остановилось. Наконец с пригорка увидела деревню Яблонька. Отыскав нужный дом, хотела постучаться, но дверь была не заперта. Вошли в сени.

– Кто здесь спозаранок?

– Таня!– только и произнесла Александра и, потеряв силы, упала. Очнулась уже в горнице. Татьяна кормила кашей Валюшку.

– Немцы есть в Яблоньке? – спросила она.

– Ой, Саша! Я думала, ты никогда не проснёшься. Уже вечер, – выпалила сестра, – немцев нет. Тут недалеко партизаны И немцы их боятся. Они немецкие машины взрывают, если появятся. Мне Валюшка уж сказала, что ваш дом сожгли.

– Меня в Захаровке не приняли родственники, а ты, примешь? – спрашивает Александра, подымаясь.

– Чего ты спрашиваешь, конечно!

– Да у тебя самой четверо детей. Только знаешь, некуда мне идти.

– Где четверо, там и пятый пригодится, – успокоила её сестра, – картошка есть. Крупы. Выживем. Мы, Карасёвы, даже чужих привечаем. Я партизанам помогаю. Вот и ты поможешь мне.

Александра заливаясь слезами, с благодарностью бросается к Татьяне. Так и жили. А в марте 43го узнали, что Пустошку освободили. И по весне Александра засобиралась в свою деревню.

 Но деревни не было. Ни одного дома. Всю сожгли немцы. Только чей-то большой сарай каким-то чудом и остался. Подойдя, увидела, что в нём ухитрились проживать несколько семей. И среди них оказалась и её мать.

– Жива!– воскликнула старушка, – обнимая дочь и внучку. Вот радость-то.

Они сели на весеннюю завалинку, обнявшись, взявшись за руки, и плачут от радости. А маленькая Валечка среди развалин и обгоревших обломков отыскала старую разбитую куклу в прожженном платье и уже играет с ней.

– Не плачь, – говорит она кукле, – скоро папа придёт и купит тебе новое платье.

 

 

ПИСЬМА С ФРОНТА

 

Маленькая сибирская станция Анжерская. На самой окраине, на улице 8 марта живут в бараках шахтёры. Туда и направилась ранним утром почтальонка.

– Ульяна Васильевна Панченко! – кричит она у барака, – вам письма с фронта!

– Ой, так она по воду пошла, – отозвалась соседка из огорода, – на колонку пошла. А мужик ейный в шахте, девка коз пасет на полях, другая в Ташкенте, а жена Колина – Катя теперь у матери живёт в Яя-Борик, – тараторит соседка, поглядывая на тропинку.

 – Да вон она сама идёт.

Ульяна не спеша шла, покачивая вёдрами. Худая, но жилистая, маленькая в застиранном цветастом платке, сером фартуке.

– Уля, письма с фронта! – кричит ей соседка издали.

Подняла голову, бросила ведра, расплескала воду. Вода залила босые ноги. Охая, подошла, взяла конвертные треугольники. Вертит ими и так и сяк, да читать-то не умеет.

– Ой, боже Христе, спаси и сохрани, – тихо прошептала она, – это от Кольки? – спрашивает взволнованно.

 – От него. Стало быть, живой, – серьёзно говорит почтальонка, закрывая сумку.

– Давай прочту, – участливо предлагает соседка, зная, что та грамоте не обучена.

– Нет, в поле побегу к дочке, прочитает. Вот только вёдра отнесу домой.

Она бежит по длинной улице, перебегает мостик через засохшую речку Анжерку, огибает одну, другую улицу. А вот и дорога на озеро Мишиха. А тут и рукой подать до полей. Там на лугу в густой траве под кустами малины сидит дочь Маша. Солнце печёт, пот так и льётся по лицу. В Сибири резко-континентальный климат. Зимой под минус 50 градусов и летом плюс 50.

– Письма, письма, – кричит она ей, помахивая треугольными конвертами.

И вот сели под кустом и жадно читают не один, а несколько раз подряд и начитаться не могут. Голос у Маши звонкий, читает быстро.

 

 Письмо 1

 

«Пишу из Литвы. Здравствуйте батя, мать и Толик, а так же сестры мои Нюрка и Машка, а так же все наши соседи. Пишет вам Николай. Шлю поклон. Жив, здоров. Я, как вы уже знаете после востока на озере Ханка, окончил полковую школу по изучению оружия, был перебросан в Молдавию. Ох, и хорошо там было! Тепло, кругом всё цвело. Думал по осени поесть яблок, груш, вишен, да домой вернуться увидеть вас всех. Так ждал демобилизоваться после армии, а тут такое началось! Началась война. Меня определили во 2 Прибалтийский фронт под командованием Черняховского и назначили командиром роты. У меня 114 человек. Бьёт нас фашист нещадно, всё время отступаем. В боях потерял половину роты. Пишу ночью. Днём бои идут постоянно. Как там мой сын Толька? Если погибну, передайте ему, чтобы рос хорошим человеком. Ваш Коля. сентябрь 1941 года»

Ульяна вздрогнула, перекрестилась и тяжело дыша, подала другое письмо.

– На-ка Марусь, это прочти. Там что деется? Маруся утёрлась головным платком, снова повязала и развернула другое письмо.

 

 Письмо 2

 

«Пишу из Волоколамска. Здравствуйте родные мои тятя и мать, Маша, Аня и все соседи. Пишет за меня девчушка Зина. Я пока не могу. Сообщаю вам, что был ранен. У меня полная контузия. Но вы не волнуйтесь. Это проходит. Немец гнал нас через всю Литву, Украину аж до самой Москвы. Наш Сибирский полк защищал город Волоколамск. Это 80 км от Москвы. Принимали бои, восстанавливали железную дорогу. Здесь собрались три дивизии 16 армии и наша 133 стрелковая сибирская дивизия. Сибиряки показали себя как надо. От товарища Сталина получил благодарность. 4А наш командующий Рокосовский наградил меня медалью «За оборону Москвы». Как там Толька? Болит о нём душа. Всегда ваш Коля. Декабрь 1941 года»

– Ой, ранен он, – запричитала Ульяна, – Господи, святой Пантелеймоне молюсь за болящего Николая. Помоги, спаси, помилосердствуй…

– Давай я третье письмо прочту, мам,– плачущим голосом говорит дочь, – ты послушай.

 

 Письмо 3

 

«Тятька, мамка, Маруська, Нюрка, здравствуйте! Как хочу домой, просто сил нет. Кажется скоро конец войне. Наш 3 Белорусский фронт под командованием Черняховского освободил всю Белоруссию. В марте мы ликвидировали хельсбергскую немецкую группировку. Дошли до границы до города Кёнигсберга. В апреле мы штурмовали город. Было страшно и жутко. Самое страшное было непонятно где фронт, а где тыл. Наших погибло много 3.700 бойцов. Много немцев сдаётся в плен. Остался один недобитый фашистский полк. Василевский Александр Михайлович по рупору предлагает им сложить оружие и сдаться. Гарантирует им жизнь. Я жив и здоров и не ранен. Скоро увидимся! Обнимаю вас. Толька, скоро увидимся! Николай. 28апреля 1945год».

– Живой он, маманя, живой, – засмеялась Маруся, обнимая и целуя мать, – скоро приедет. Так и пишет, мол скоро увидимся!

Дома Ульяна почти всю ночь молилась на коленях перед иконой святого Николая, а с рассветом пошла в церковь. На душе теперь у неё было спокойно, а синие глаза светились, излучая необыкновенный, материнский свет.

  

 От автора

 

Прапорщик Панченко Николай Андреевич (мой родной дядя) прямо из Кёнигсберга был отправлен с эшелоном на Восток, защищать Родину. Началась Японская война. Он пришёл с войны не в 45м, как многие бойцы, а только в 1947. В этом году родилась я, и дядя Коля стал моим крёстным отцом. Прожил он 86 лет в своём родном городе Анжеро-Судженске в кругу своей большой родни. Его старший сын Анатолий живёт под Самарой, а младший Юрий трагически погиб в шахте в возрасте 22 лет. Внук Евгений живёт в Анжеро-Судженске.

   

 МИТЬКА

 

Митька ехал из Умани в Сибирь в поезде. Обычно весёлый, смешливый, а тут приуныл, залез на самую верхнюю полку, будто от кого прячется. Позади недолгого его жизненного пути осталось много пятен, чего высовываться? В поезде много всякого народа; Военные солдаты, новобранцы, семьи, цыгане, торговки. Кончилась война. Страна, обезумев от радости, начала приходить в себя. Много рассказов о войне услышал он за семь дней пути, много разных историй и событий. Где-то втайне он удивлялся, что погибло двадцать миллионов людей, а вот он жив остался. После войны вернулся в родное село Ивановка Уманьского района. Приняла его мачеха, да только на неделю. Чего, говорит, тебе тут маяться, поезжай до батьки. Вот и едет какой день да жизнь свою вспоминает.

А как проехали станции Новосибирск, Тайгу, слез с верхней полки, засобирался. Тут его и приметил старый воин с бородой.

– Опа! Оказывается ещё тут паренёк. Садись с нами. Выпей, закуси. Что ты там прячешься? Ну, здравствуй! – Будем знакомы, Иванов Степан.

– Здоровеньки булы! – немного развязно произнёс Митька и протянул руку всем сидящим, – Митрусь, Дмитрий Волошин.

– Хохол что ли? Военный или в тылу работал? Откуда едешь? Где воевал? – забросали вопросами пассажиры.

Митька пить не стал, не приучен, а картошку поел немного.

–Да я с Украйны до батьки в Сибирь еду.

– А батя твой чего там делает? – изумился Иванов.

– Да раскулаченный он. Сослали в Сибирь. В перший раз иду и не знамо жив ли, нет, – тихо и как-то даже виновато ответил Митька.

– А воевал где?– спросил кто-то.

– Отца забрали в 25 году, мамка от горя умерла, а я помыкался, помыкался по родне, да и подался в беспризорники. Тут и словили меня в Черкассах да в детский дом определили. И на войну в 41 отправили. Мне семнадцать было. Воевал в Венгрии. Потом бежали от немцев. Помню, зимой пробежали 40 км, дали нам отдых два часа. Мы все повалились на спины, трясли ногами, чтоб усталость снять. Потом всю роту, человек сто, завели в одну избу. Мы там тут же и уснули стоя. Прижались друг к другу и спали, не сбрасывая амуниций. А на рассвете опять бросок. Вот как было. А уже под Смоленском в бою меня ранили в ухо и печень. И в плен взяли немцы.

– О, не завидую я тебе, браток, – раздался голос молодого бойца. Дело дрянь. Таких, как ты расстреливали.

– Знаю, до того обидно сидеть в немецком лагере военнопленных, есть 50 грамм хлеба. Я там, было, совсем умер, да случай представился. Немцы-то, как захватят какой город, так семьи свои туда вызывают. Стало быть какая уверенность в своей победе, а? Дома занимают, землю нашу делят. Так им же работники нужны. Вот меня ещё многих пленных и посылали из лагеря на сельские работы. Вскопать, посадить, полоть, деревья сажать, виноградники, стадо пасти. Там нас хорошо кормили два раза в день. Чтоб хорошо работали.

– Ах, ты гад!– раздался голос, – на немцев, значит, работал, шкура! Кто-то пробрался к нему и схватил за грудки.

– Наши тут от голода пухли, а ты у немцев жрал!

– Да жрал, – расхрабрился Митька,– и ты бы тоже жрал, будь на моём месте. Знаешь, что такое голод? Это когда ты готов либо повеситься, либо человека съесть! И не хватай меня! Порвёшь пальто. А у меня другого нет.

– Ну, правда, чего разошёлся? – остановил задиру Иванов, – видишь человек и так как собака побитая. Ему ещё не раз придётся краснеть за это. Война окончена. Не нам судить его, а начальникам, куда он придёт на работу устраиваться. Верно, говорю, Митрусь?

А Митька пыхтел от обиды да плакал, пока не остановился поезд. Смотрит. Станция Анжерская и, не прощаясь, спрыгнул из вагона.

А тут к нему бежит человек. Лысоватый, с длинными усами. Бежит и кричит. Ты что ли Митька?

– Ну я. Дывись. А ты кто?

– Митрусь! Да я ж Батька твой! Я ж тебя двадцать лет не видел, сынку.

– Ну, здоровеньки буллы, Батя!

 

От автора

 

Мой отец Дмитрий Иванович Волошин с трудом, но всё-таки устроился на работу в пожарную охрану в Анжеро-Судженске. Там и познакомился с моей мамой Анной Андреевной Панченко. Потом учился на запальщика шахты и до самой пенсии проработал на шахте «Физкультурник» Два раза его заваливало в шахте. Трое детей. Поставил большой каменный дом на Красногвардейской улице. Посадил фруктовый сад вокруг дома. И всю жизнь вспоминал украинскую деревню Ивановка Уманского района. А как вышел на пенсию в 50 лет, продал дом, продал сад и уехал жить в свою украинскую деревню. Умер в возрасте 67 лет. Похоронен в Умани. Его отец Волошин Иван Йосифович прожил 85 лет. Последние 5 лет жил в окраинах города Фрунзе. Своей деревни он так больше и не увидел.

 

 

Опубликовано 16 Фев 2014 в 20:12. В рубриках: Рассказы. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика