СТРОГИНО» Архив сайта » ЧЕТЫРЕ ГОДА ВОЙНЫ

ЧЕТЫРЕ ГОДА ВОЙНЫ

Гвардии майор В. Смирнов

 

НА   ОДЕР

 

Удар

 

Два часа назад здесь были немцы. Капитан Бинштиль, командир мотобатальона 19-й танковой дивизии, брился.

Солдаты отдыхали в блиндажах. Это была третья линия обороны – отличные траншеи, минные поля, проволочные заграждения, – немцы чувствовали себя относительно спокойно. Правда, впереди громыхало. Кто-то пустил слух, что русские перешли в наступление. Капитан Бинштиль, намыливая подбородок, резко оборвал командира роты, который осторожно намекнул ему об этом. Командир батальона больше знает. Да если бы это было и так?  До третьей линии русские никогда не дойдут. Таков приказ фюрера.

Капитан был нацист и заставлял себя верить в победу. К тому же утро было туманное, авиация почти не беспокоила. «Обычная разведка боем» – решил он. Однако приказал связаться со штабом дивизии.

И тут началось. Связь со штабом оказалась прерванной. Гром приближался. Рука капитана с безопасной бритвой вдруг отказала ему, он дважды порезал щеку.

Потом он не помнит, что же случилось. Совсем не со стороны передовой, а откуда-то сзади, с тыла, ворвались советские танки. Ударили пушки, пулемёты, заиграла «Катюша» – и всё перемешалось.

Рисунок П. Чичканова к статье: В.Смирнов «На Одер».Капитан Бинштиль пришёл в себя, когда оказался у нас в плену. Половина батальона разделила его участь, другая половина солдат валялась в траншеях, возле блиндажей, на поле, расстрелянная в упор танкистами.

Пока капитана вели на допрос, он мог наблюдать, как всюду, куда хватало глаз, сплошной стальной лавиной мчались на запад советские танки, «доджи» и «студебеккеры» с прицепленными орудиями и миномётами, бронетранспортёры, мотоциклы, автомашины с мотопехотой, юркие броневички и страшные немецкому сердцу «Катюши». Капитан бледнел, серел, стал горбиться и глядел в землю.

Когда пленного доставили к одному известному нашему командиру – танкисту Герою Советского Союза Гусаковскому, метаморфоза с капитаном Бинштиль подходила к концу. Он был угрюм и еле передвигал ноги.

– А – а! Старые «знакомые», – выразительно сказал Гусаковский, когда узнал, что капитан из 19 танковой дивизии. – Ахтырку помните?

Бинштиль с последней гордостью расстегнул шинель и показал крест.

– Ахтырка.

Гусаковский усмехнулся, пощурился на пленного и распахнул свой дубленый полушубок. Вся грудь его горела и сияла орденами.

– Вот – Ахтырка! – сказал он.

Немец долго не мог оторвать глаз от груди прославленного героя – танкиста.

–Да, да…нам тогда от вас здорово попасло, – кисло улыбаясь, промямлил он.

– А сейчас?

– Сейчас… кажется … от дивизии ничего не осталось, признался немец и, помолчав, добавил: – Скоро ничего не останется от всей германской армии.

Капитан Бинштиль явно хотел быть пророком.

Удар, нанесённый танкистами 1-й танковой армии во взаимодействии с артиллерией и мотопехотой, был богатырский по силе и стремительности. На другой день, морозный и солнечный, этот удар поддержала авиация. Небо гудело от самолётов. Земля дрожала от железной поступи танков и пушек.

Бомбовыми ударами наша авиация прокладывала путь танкам, громила опорные узлы немцев, штурмовала на бреющем полёте и расстреливала врага. Танкисты – гвардейцы, не давая немцам возможности оторваться, превращали в железное месиво отступающие колонны вражеских автомашин.

Всё чаще и чаще попадаются по дорогам группы пленных немецких солдат и офицеров. Кого тут только нет! Вот рядовой Этц. С 39-го года он находился в 126 строительном батальоне. У него на руке нет двух пальцев, он глухой. Сейчас его, вместе с другими, такими же инвалидами, немецкое командование кинуло, чтобы «заткнуть» прорыв. Конечно, «затычка» вышла плохая. Под охраной двух автоматчиков Этц и полсотни подобных ему «строителей» очень охотно топают в наш тыл.

Попадаются пленные из 25 и 19  танковых дивизий, из 6 пехотной дивизии и других. Это из тех, кто, как они говорят, – «сыты Гитлером и войной по самое горло». Они сложили оружие. Им сохранена жизнь.

Но если немцы, разгромленные и рассеянные по лесам, не сдаются, – бойцы наши, в праведной мести своей, уничтожают врага беспощадно.

Возле Равы Мазовецкой группа офицеров и солдат «СС» до 500 человек, с двумя танками и бронетранспортёрами, не сложила оружие и пыталась с боем вырваться из окружения. Эсэсовцы напоролись на наших зенитчиках и связистов и все были уничтожены.

Вот лежат они на опушке леса, в ненавистных зелёных шинелях с эмблемами черепов и скрещённых костей, незадачливые «завоеватели мира», убийцы и поджигатели, насильники и палачи. Они получили по заслугам: кусок свинца в глотку и по два аршина земли на брата. Вытерты слёзы у чьих-то наших матерей.

Но миллионы советских женщин, стариков, детей, жён наших, обездоленных войной, миллионы замученных и истерзанных немцами жертв, – ждут приговора над всем фашистским логовом. Мы идём туда.  И чем сильнее мы там будем, тем лучше для нас и хуже для врага. Ускорь свой победный шаг, товарищ! Ты – судья и вершитель приговора над фашистской Германией.

 

Дорога в Германию

 

Стремительное наступление наше продолжается. День и ночь по всем польским большакам, просёлочным дорогам и прямо по целине, скованной морозом, грохочут наши танки, артиллерия, автомашины, тягачи. Передовые части наши рвут коммуникации врага, штурмами берут города и узлы сопротивления немцев, громя и уничтожая живую силу и технику.

По всем дорогам валяются раздавленные немецкие автомашины, подбитые пушки, сожжённые танки и самоходки. В Кюветах стынут на ветру трупы немцев. Немало фрицев разбежалось по лесам. Их вылавливают проходящие наши подразделения. Отдельные значительные группы немцев пытаются вырваться из окружения, но им этого не удаётся.

На три гвардейские танка командира тов. Иванова, следовавшего с ротой автоматчиков и батареей зенитных пулемётов, наскочило в лесу свыше тысячи немцев с четырьмя танками и тремя орудиями.

Иванов не растерялся и принял бой. Схватка была короткой и жестокой. Три немецких танка оказались подбиты, один загнан в болото. Прислуга орудий и половина окружённых немцев уничтожены, а шестьсот человек взяты в плен.

Польское население радостно встречает своих освободителей – воинов Красной Армии. Во всех селениях, через которые проходят войска, жители, несмотря на мороз, целыми днями толпятся на улицах. Стихийно возникают митинги, полощутся бело-красные национальные флаги.

Поляки восхищенно гладят холодную сталь могучих советских танков и орудий, радуются, как дети.

– О добже!

– Так, так! Добже!

Пожилая крестьянка в деревянных башмаках на босую ногу, долго смотрела сквозь весёлые слёзы на бесконечную лавину машин с автоматчиками, потом не выдержала, всплеснула руками и, смеясь, прокричала что-то.

Автоматчики заинтересовались. Им перевели:

– Вашего войска идёт столько, что в Германии не поместится.

– Поместимся, матка, – крикнул в ответ черноусый солдат, сверкнув белыми зубами.

– Всю Германию пройдём, вдоль и поперёк!

Навстречу войскам бесконечной вереницей бредут в летней одежде, заиндевевшие, с узелками и чемоданами, беженцы – женщины, старики, дети. У всех измождённый вид и радость в глазах. Это – поляки, выгнанные немцами из Варшавы, Лодзи и других крупных городов.

– В Варшаве нет ни одного поляка, – рассказывает Казимир Ведзенский, отдирая сосульки с бороды и усов. – После восстания, спровоцированного польским эмигрантским правительством и проданного им же, немцы зверски расправились с жителями Варшавы. Свыше двухсот тысяч поляков погибли. Оставшиеся в живых были вышвырнуты из города.

– То же самое и в Лодзи, – добавляет Владислав Пехотцкий, дыша на окоченевшие пальцы. – Город заселён немцами, имущество поляков конфисковано… Да, что, Лодзь! – восклицает он. – Все лучшие хутора с землёй, постройками и скотом были отданы немецким колонистам… А поляки получили концлагеря с чудовищными крематориями, где женщины, старики и дети сжигались живьём… Слава богу, теперь всё это кончилось. Вы – наши спасители. Польский народ никогда этого не забудет.

На перекрёстке дорог, где только что прошёл бой, дорожники срывают немецкие таблички и ставят русские указатели. Сапёры проходят с миноискателями. И вот уже краснощекая в новеньком полушубке регулировщица начинает своё волшебство жёлтыми и красными флажками. И мощный поток стремительно летящих вперёд машин становится покорным маленькой девичьей руке в меховой варежке.

– Куда идёт эта дорога? – спрашивает, подходя к регулировщице, боец Никита Голосов, в каске, с автоматом за плечом.

– В Германию.

– В аккурат мой маршрут! – Голосов снимает каску, вытирает потный лоб и, присев на горелый лафет немецкой разбитой пушки, переобувается, закуривает.

Прямо перед ним огненными буквами горит и зовёт вперёд только что написанный дорожниками плакат: «До Берлина осталось 300 километров».

– Можно сказать, рукой подать, – подмигивает Никита регулировщице.

Потом лицо его темнеет, желваки яростной ненависти вспухивают на скулах.

– Четвертый год этого часа жду, когда моя нога там будет, – бормочет он, жадно затягиваясь махоркой. – Теперь скоро… Всё помню. И за всё спрошу.

Он оглядывается вокруг, на трупы немцев, щедрыми зеленными пятнами выступающие на снегу, щурится на месиво вражеской разбитой техники.

- Хорошая дорога! – с удовлетворением заключает он и, легко вскочив, нахлобучив каску, продолжает свой великий солдатский путь, докуривая на ходу цигарку.

 

 

Владимир Бочковский

 

Ему двадцать два года. Он гвардии капитан и командует сейчас батальоном 1-й гвардейской танковой бригады. Всё в нём молодое, комсомольское, наше – и открытое, красивое лицо, и боевая дерзость, и слава.

Он – танкист по призванию, по хватке, по характеру. На Курской дуге, в легендарных оборонительных боях, которые вела наша армия, Владимир Бочковский командовал танковой ротой. Это он презрительно и удачно прозвал хвалённые немецкие «тигры» черепахами и показал, как надо истреблять их.  От метких выстрелов его пушки «тигры» горели, как свечи. Друзья называли его «счастливым Володей». Экипаж танка почтительно и любовно величал Владимиром Александровичем.

Когда роль заходила о стойкости, – говорили:

– Стойкость – это Владимир Бочковский.

Если толковали о смелости, обязательно вспоминали его же.

– Смелый парень. И расчётлив, и дерзок… ни пуха ему, ни пера!

Когда-то пионеры передали Володю Бочковского в комсомол. А комсомольцы на фронте рекомендовали его в партию. Он поклялся высоко и незапятнанно нести в боях звание большевика. И сдержал свою клятву.

Весной, в непролазную грязь и бездорожицу, когда наши танкисты, прервав линию обороны немцев, устремились в Северную Буковину, Владимир Бочковский возглавил передовой отряд. За боевые подвиги Родина присвоила гвардии капитану Бочковскому звание Героя Советского Союза.

Сейчас он снова идёт впереди в великом и праведном нашем походе. Гвардейскими танками своими он прокладывает дорогу в Берлин. И хороша эта дорога Бочковского, щедро усеянная трупами фашистов, вымощенная горелым железом немецких танков, бронетранспортёров, пушек и автомашин.

Для характеристики героических действий танкового батальона капитана Бочковского, можно привести такой пример. Надо было налётом овладеть городом Алесандрув. Выполнить эту боевую задачу командование поручило Бочковскому. Батальон совершил большой ночной марш. Подойдя к городу, Бочковский выделил 3 танка и одно самоходное орудие и повёл их вперёд. В темноте, незаметно, танкисты проникли в город и рано утром, с центральной площади, внезапно открыл огонь по немецкому гарнизону. Началась паника. Ею воспользовались остальные танки батальона Бочковского, ворвались в город и овладели им, истребив свыше 300 солдат и офицеров.

Любят, гордятся и берегут своего неустрашимого комбата танкисты-гвардейцы. Во время горячего боя, немецкий офицер из-за угла навёл пистолет на Бочковского, который выходил из танка. Опасность заметил гвардии старшина коммунист Пивовар, кинулся к Бочковскому и заслонил его своим телом. Погиб Пивовар, но спас своего командира.

Батальон, руководимый Героем Советского Союза Владимиром Бочковским, неудержимо идёт вперёд. Он будет в Берлине.

 

(Из «Книги памяти первогвардейцев-танкистов 1941–1945 гг.»: Пивовар Михаил Васильевич, старший сержант, заряжающий танка 2 танкового батальона 1 гвардейской танковой бригады год и место рождения не указаны. Погиб 19.01.1945 г. Похоронен на городском кладбище м. Познань Милостов, воеводство Познань, Польша.)

 

Песня русских  невольниц

 

Под Познанью танкисты заняли авиазавод ночью. Остовы недостроенных самолётов «Фокке-Вульф» громоздились в цехах и на заводской площадке. Горели подожжённые немцами бараки. Пламя освещало снег и чёрные ненавистные кресты на фюзеляжах и крыльях.

С потушенными фарами гвардейцы двинулись дальше. Командиры машин, высунувшись по пояс из стальных люков, всматривались в темноту. Шоссе, обсаженное тополями, было пустынно.

Вдруг, сквозь скрежет гусениц и рев моторов, танкистам почудилась песня. Откуда-то из мрака, несли, точно на руках, высокие женские голоса, песню. Мотив её был волнующе знаком. Вот уже и слова можно разобрать:

– Страна моя, Москва моя,

Ты самая любимая!..

Передний танк невольно замедлил ход и включил фару. В ослепительно-белой полосе света, сквозь зыбкую сетку падающих снежинок, все увидели – к танкам бегут по полю от бараков девушки. Они бегут и падают, и поют, и ветер треплет им косы, рвёт платочки и летние кофточки.

– Вроде как .. русские, – волнуясь сказал командир роты Бондарчук и остановил танк. Встали и остальные машины.

Через минуту танкистов окружили плачущие, поющие и смеющиеся девушки. Их было более ста.

– Хлопцы! Родные…

– Девчата, откуда вы?

Объятия, слезы, бессвязные восклицания непередаваемой радости.

– Да кто вы такие, девчата?

Одна из девушек ступила в полосу света, и танкисты увидели на груди её старой кофточки синий знак «ОСТ».

И танкисты без слов все поняли. На минуту они зашли в барак. И здесь, теснясь поближе к родным воинам, перебивая друг дружку, девушки рассказывали страшную свою историю.

Их были тысячи – из Харьковской, Киевской, Минской, Курской и других областей, увезённых немцами весной 1942 года в Германию. Анне Антоненко тогда минуло лишь 14 лет, Марии Бибик – 16, Людмиле Косьвинской – 17. В телячьем вагоне, за пломбами, как живой товар, доставили невольниц в Тюрингию, в город Гото, на авиазавод, поместили в бараках за колючей проволокой. Сказали им, что они «ОСТ» (восточные рабочие) и погнали с собаками и конвоирами на завод. Немецкие мастера палками и кулаками учили девушек работе. Двенадцать часов труда под плетью, затем с собаками и конвоирами снова в барак, за колючую проволоку… И так пошли недели, месяцы, годы…

Им давали по 200 граммов хлеба и миску брюквенной баланды в день. Иногда «баланду» заменяли помоями … с лягушками. Немцы, издеваясь, называли это супом «по-французски». Если девушки отказывались есть – их опять били.

Невольницам установили каторжную норму, и если они не выполняли её – рабовладельцы удлиняли работу до 18 часов, переводили девушек в штрафные группы, в концлагеря. А там уже с ними солдаты делали всё, что им хотелось.

Синий значок «ОСТ», пришитый на груди, запрещал девушкам ходить по тротуару (их водили строем и только по мостовой), петь русские песни, громко разговаривать, покидать бараки. Весь мир и вся жизнь ограничивалась заводом и бараком, каторжным трудом и тяжёлым, как этот труд, сном. Зато этот синий знак рабыни разрешал каждому немцу и немке подойти и ударить любую из этих девушек на выбор, убить, затравить собаками. По ночам в бараках охранники часто устраивали «поверки», обычно заканчивавшиеся зверским избиением невольниц.

Женя Зинкович – из Минской области, повесилась в уборной. Катя Петрова – из Калининской области, утопилась в реке, Зина Семенова – из Киева, Оляч Урбанович – из Минска, Елена Дорогойченко – из Харькова и сотни других белорусских, украинских и русских девушек умерли от туберкулеза. Иные пытались бежать. Счастье вырваться из рабства выпало немногим. В большинстве случаев немцы вылавливали беглянок собаками и отправляли в концлагеря на потеху пьяной солдатне.

Когда англичане разбомбили авиазавод в Готе, немцы перевели девушек в Польшу, на новый авиазавод. Жизнь осталась прежней, рабской. Об этой жизни и унижениях девушки сложили песни.

– Мы споём вам сейчас, хлопцы, одну такую песню. Вот послухайте, как мы жили, – сказали девушки танкистам и запели.

Они пели и плакали, и танкисты слушали их, стиснув зубы и потупив повлажневшие глаза.

Вот эта песня невольниц, от слова до слова:

 

Давно десять часов пробило, Давно лампы не горят,

Давно, давно в бараках тихо,

Давно измученные спят.

 

Одна девчонка молодая

Склонила голову на грудь,

Тоска по родине далёкой

Не даёт бедняжечке уснуть.

 

Ах ты, мать моя, родная,

Зачем на свет ты родила,

Судьбой несчастной наградила

И синий «ОСТ» носить дала.

 

За этот «ОСТ» нас презирают,

Нигде прохода не дают,

И «швайны русиш» называют,

И издеваются и бьют.

 

Работать спин не разгибая должны с утра до ночи мы,

И ничего мы здесь не знаем,

Окроме голода и тьмы.

 

Шпинат с песком, гнилую брюкву, –

Вот что нам варят каждый день,

И еле ноги мы волочим,

И ходим бледные, как тень.

 

А кто больной – прощайся с мамой,

Прощайся с родиной своей.

Отправят в лазарет, «полечат»,

Что бы на кладбище скорей.

 

И всё они от нас отняли –

Свободу, жизнь, отчизну, мать,

И нам взамену муки дали

и одно только – умирать.

 

*    *     *

 

Прощаясь, командир роты Бондарчук глухо спросил:

– А что, девчата… не встречалась вам, девчина одна… Оксана Диденко?

– Оксана?

– Да… невеста моя.

– Там… все там… – девушки указали на полыхающее в ночи зарево, где была Германия.

Танкисты продолжали свой победный стремительный путь на запад. И слышалось им в ночи заунывная, страшная по своей простоте и правде, песня русских невольниц, которые ещё не освобождены.

 

Солдатское счастье

 

Три с половиной года тому назад, ранним летним утром, рядовой Андрей Быков, поднятый по тревоге, лежал в окопе, на опушке леса. Прямо перед ним, у шоссе, виднелся полосатый пограничный столб. Клубы чёрного дыма заволакивали его и с той, чужой стороны, в громе и огне показались такие же чёрные, как дым, люди и танки.

– Именем Родины…огонь! – крикнул взводный командир, поднимаясь в полный рост над окопом.

Андрей ещё не отдавал себе ясного отчёта в том страшном и смертельном, что нависло в этот предрассветный, ласковый час над его далёким, тихим домом, семьёй, над всей мирной землёй его и народом. Но уже смутно понимал, что это не пограничный инцидент, а война. «Как ворьё… из-за угла, – мелькнуло у Андрея и, наливаясь яростью, он рывком перезарядил винтовку. – Ну, получай сполна, немецкая сволочь!»

Он видел, как товарищи кидались с гранатами навстречу чёрным танкам, и те тускло горели в дыму. Он сам четыре раза бросался с гранатами.

У Быкова кончились патроны, и он, подняв винтовку над головой, как дубину, ослепший от огня, оглохший от грохота, тяжело ступая и задыхаясь от гнева и усталости, пошёл навстречу бежавшим автоматчикам. Ему не довелось встретиться с ними и опустить приклад на рогатые каски. Что-то ударило и обожгло его, он упал и потерял сознание.

Очнулся Андрей к вечеру и в странной тишине видел, как мимо него, с запада на восток, нескончаемой вереницей ползли танки, мчались мотоциклы и автомобили, тягачи тянули орудия. Рыжий немец в пилотке с паучьей свастикой, напевая себе под нос, подошёл к Андрею, ткнул носком запыленного сапога в бок ему и, перешагнув, двинулся дальше. Он шёл в развалку, этот рыжий немец, не торопясь, как хозяин, снимая и поднимая коваными каблуками полевую ромашку.

Андрей заплакал от бессильной ярости.

Там, куда пошёл немец, куда двигались танки и автомашины, горели деревни, глухо гремел бой, там сражались новые товарищи Андрея, пришедшие на смену погибшим. И Андрей пополз к ним.

 

Его подобрали разведчики, Андрей попал в госпиталь. Поздней осенью он снова лежал в окопе, мёрзлом, словно окаменевшем. Теперь Андрей Быков знал, какая беда нависла над его домом, над его Родиной. Дом его, семья были у немцев. Андрею тяжело было думать, как там живут отец и мать с тем рыжим немцем, который перешагнул его, как живёт сероглазая хохотунья Наташа, певунья, колхозный бригадир, подарившая ему вышитый кисет.

За спиной его, совсем рядом, в каких-нибудь 30 километрах, находилась Москва. И об этом было тяжелее, страшнее думать, чем о доме и Наташе. «Как же это мы допустили, на грудь навалиться немцу позволили? – тревожно и горько спрашивал себя Андрей. – Ведь за сердце хватает немец, жилы рвёт… Разве может человек без сердца жить?»

Нет, не мог Андрей жить без Москвы, без Родины. Он это знал. И знали это его товарищи.

Днём и ночью они отбивали атаки немцев, а думали о наступлении. В короткие, сладкие минуты солдатского сна им снились стремительные марши, грохот своих танков, тучи своих самолётов.

И этот великий, желанный час настал просто и буднично, как это бывает на войне. По чёрному снегу Андрей летел, как ветер. Над головой его безумолчно гудели краснозвездные самолёты.

Они шли вперёд по сплошному пожарищу. Деревни обозначались немецкими табличками, воткнутыми на палках в мёрзлые угли. И тогда Андрей впервые увидел силосные ямы, доверху набитые расстрелянными женщинами, стариками, детьми.  И однажды утром он стоял на родном пепелище. Чёрный снег окружал его. Из сугроба поднималась печная труба, словно могильный памятник. Мохнатый иней висел на обгорелой берёзке, которую он посадил в детстве.

Отца он нашёл в колодце, а мать – на гумне, за ригой, в поленнице тел, облитых бензином, но так и не сгоревших. Он похоронил отца и мать в братской могиле, которую бойцы выкопали на середине деревни, там, где была школа. Он не плакал и не произносил клятв. Он молчал. Только соседей, спасшихся в лесу, спросил: жива ли Наташа, колхозный бригадир? Ему ответили, что ещё осенью её угнали в Германию. Он кивнул – понятно.

Да, теперь Андрею Быкову все было понятно, и он знал, что ему надо делать.

 

Он хотел одного – дожить до того дня, когда нога его ступит на чужую землю. А чтобы дожить до этого дня, надо без промаха стрелять и кидать гранаты, рвать колючую проволоку, на локтях, ящерицей, проползать через минные поля, лежать в грязи, переплывать на бревне реки, обходиться без сна и еды, если потребуется, и помнить, помнить каждый день час, минуту эти аккуратные немецкие дощечки, воткнутые на палках в груды горелых бревен, помнить колодец и поленницу тел за ригой, кисет, вышитый девичьими, может быть ещё живыми, руками и ждать.

И он научился всему этому – воевать, помнить, ждать. Немецкие фугаски глушили Андрея под Сталинградом. Железные рыжие «тигры», как 60-ти тонные катки «утюжили» его на Курской дуге. Шестиствольные миномёты расстреливали под Киевом, авиабомбы топили его в Волге, Днепре, Буге, Днестре. Огнёметы жгли под Минском. Но он, Андрей Быков, русский солдат, был бессмертен.

Знаками его тяжёлого солдатского труда пламенели на груди нашивки ранений и ордена. Он стал гвардейцем, старшиной, отрастил усы. Его приняли в партию. Сам генерал звал его по имени и отчеству…

 

Ему выпало настоящее солдатское счастье. Морозным январским днём Андрей Быков, усастый, бронзовый от загара, холода и пыли, стоял у пограничного столба. Это был не тот столб, возле которого три с половиной года тому назад он лежал в окопе. Неважно, – за полосатым столбом, куда хватало глаз, простиралась та самая земля, откуда в чёрном дыму, в памятное летнее утро показались такие же чёрные, как дым, танки и люди.

Теперь туда, за пограничный столб, с востока на запад, шли его, Андрея, танки, самоходки, автомашины с пехотой; туда проносились над его головой армады краснознамённых самолётов. Свершалось правосудие.

Андрей невольно оглянулся назад. Осиные солнцем, неподвижно и торжественно горели леса жемчугом и морозным серебром, но Андрей видел другое. За его натруженной солдатской спиной, от Баренцево до Черного моря, во всю необъятную ширь, из пепла и развалин вставали его города и деревни, заводы, колхозы, шахты и электростанции, свободной грудью вздыхали люди, и вся его земля родимая вздыхала свободно, навеки освобождённая от немецкого ярма.

И с несказанным чувством облегчения, радости и счастья вздохнул и Андрей, улыбаясь в усы, может быть в первый раз за время войны, улыбаясь по настоящему, с лёгким сердцем.

Он присел, закурил, переобулся. Теперь уже было недалеко.

Счастье его было в том, что он был жив и что нога его сейчас вступит на землю врага и, как бы тот не сопротивлялся, пройдёт эту землю всю. Андрей помнит всё, хорошо помнит, и за всё заплатит сторицей. Он найдёт Наташу и развяжет её руки. Он не остановится, пока не вырвет змеиное жало с мясом, чтобы никогда больше не посмел ступить немецкий сапог на его, Андрея, землю.

 

 

Пулемётчик  Иван Сериков

 

Он – пулемётчик бронетранспортёра из разведгруппы. Ещё в весенних и летних боях прошлого года прославился ростовский комсомолец Иван Сериков отчаянной храбростью, железным мужеством, солдатской ловкостью. Для него нет ничего невозможного, достать «языка», ворваться на бронетранспортёре в тыл к немцам, посеяв метким огнём пулемёта панику, закидать гранатами вражескую траншею, проложить дороги своей части – лучше его не сыщешь.

Долговязый, увалистый, тихий Иван Сериков в бою точно перерождается.

– Парень – огонь, – говорят про него товарищи.

За зимние наступательные бои он истребил больше ста немцев.

Вот последние боевые подвиги Ивана Серикова.

… Разведгруппа ворвалась на аэродром, расположенный вблизи крупной железнодорожной станции. Бронетранспортёр Серикова, как всегда, мчался первым. У самолётов суетились немецкие лётчики, застигнутые врасплох. Длинная очередь из пулемёта заставила их разбежаться. Но один самолёт успел воровски взмыть в воздух. Он шёл низко и прямо на бронетранспортёр.

– Врёшь, гад, не уйдёшь! – проговорил Сериков, мгновенно меняя ленту на бронебойную.

Огневая струя хлестнула стервятника по мотору и фюзеляжу. Самолёт рухнул на снег вблизи бронетранспортёра.

Вечером разведгруппа получила задачу захватить важный населённый пункт. Разведчики проникли туда незамеченными. В первом же доме, куда забежал Сериков, хозяин поляк сообщил, что за сараями стоят в засаде два немецких танка.

– Вот, я дам им сейчас огонька, – пообещал комсомолец.

Вооружившись противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью, он пополз к танкам.

Его могли убить на каждом шагу, притаившиеся за сараями немцы. Но он перехитрил их, подполз с  тыла, откуда они не ожидали и с 20 метров швырнул пару противотанковых гранат. Раздались два взрыва, вопли раненных немецких танкистов.… Ворочается пушка второго танка, но куда стрелять, в кого – неизвестно. Пока немцы решали этот вопрос, Сериков поджёг их танк бутылками с горючей смесью…

Мы встретились с Иваном Сериковым в госпитале. Голова его была забинтована.

– Пустяки… царапина, – говорит он, досадливо морщась, – Через пару-тройку дней снова буду на своём бронетранспортёре. Ребята уже в Германии… Я хочу войти в Берлин первым.

И он, гвардеец Иван Сериков, сдержит своё слово.

 

(По материалам Архива МО РФ гвардии сержант Сериков Иван Денисович воевал пулемётчиком в отдельной разведывательной роте 20 гвардейской механизированной бригады.)

 

 

Суд идёт!

 

Эти танки, пушки, автомашины, набитые немцами с автоматами, побывали во Франции, Бельгии, Голландии, участвуя в «увеселительной прогулке» по Европе. Танки давили женщин и детей. Пушки громили города и местечки. Фрицы с автоматами пили в кабаках шампанское, насиловали девушек  и до хрипоты кричали «Хайль Гитлер!». Они называли себя «завоевателями мира» и земной шар казался им яблоком, которое можно проглотить и не подавиться.

Когда был объявлен «поход на восток», фрицы ржали:

– Вот ещё одна прогулка! Попробуем русских девочек и водки…

Они попробовали «катюш» под Москвой, потом под Сталинградом и Курском. От этой пробы многие из фрицев протянули ноги, а уцелевшие вдруг стали называть войну адом, из которого не выберешься. Советский Союз оказался яблоком особого сорта, и они им подавились.

Немцы цеплялись за Днепр, как утопленники за соломинку, потом цеплялись за Днестр, Прут, Буг, наконец, за Вислу. Реки не спасли их. Не спасёт и последняя – Одер. Она станет одром для немцев.

Теперь они мечтают не о захвате мира, а о спасении своей ведьмы – Германии. Спасти собственную шкуру, как-нибудь увильнуть от расплаты за развалины Смоленска, волоколамские виселицы, печи Майданека.

Но у нас хорошая память. Мы всё помним, ничего не забыли. За всё отомстим сторицей.

Мы идём по немецкой земле,  как судьи и вершители приговора.

Танкист гвардии старший лейтенант Писаренко уничтожил две немецких самоходки, четыре автомашины, бронетранспортёр и более ста немцев. Слава гвардейцу Писаренко!

Экипаж гвардии лейтенанта Агибалова сжёг два танка, шесть бронетранспортёров и истребил свыше 80 фрицев. Слава экипажу Агибалова!

Гвардии старший сержант Петр Поздняков, десантник-автоматчик, убил 23 солдата и одного офицера. Слава русскому солдату Петру Позднякову!

Три гвардейских экипажа командира тов. Иванова уничтожили 4 немецких танка, три орудия и захватили в плен 600 немцев. Слава командиру танкисту Иванову и его гвардейцам.

Это только «цветки». «Ягодки» для немцев впереди. Мы накормим фрицев досыта огнём и железом, чтобы навсегда отбить у них охоту к войне, людоедству, рабовладельчеству.

 

 

Мстители

 

В грозную осень сорок первого года они были под Москвой. Сержант Георгий Моисеев вёл в засаду свою верную тридцатьчетверку. Старшина Иван Головин отражал яростные атаки, командуя танков «КВ». Старшина Владимир Вакуленко действовал в разведке. Они не знали друг друга, но делали одно великое дело: броней и грудью своей заслонили Москву от врага.

Они ещё только учились воевать – огнём, железом, сердцем. Три месяца войны были их солдатским стажем. Ещё ошибался глаз, наведя пушку, руки путались в рычагах управления, но сердце не ошибалось. В нём горела святая, неугасимая любовь к Родине, лютая ненависть к врагу и непреклонная воля к победе. Под Малоярославцем, Волоколамском они стояли насмерть. «Не ждите нас домой, – писали танкисты родным, – мы погибнем, но не отступим».

Они не отступили и не погибли. Горела броня от немецких термитных снарядов. Осколки авиабомб рвали гусеницы. Сталь не выдерживала, сердце – выдержало. Враг был остановлен.

Звание первых гвардейцев танкистов получил Моисеев и его боевые товарищи по части. Орденами наградила Родина лучших своих сынов-воинов. Слава о них прогремела по всей стране. Это была слава воинской зрелости, танкистского мастерства, железной богатырской стойкости и русской отваги. К двум немецким танкам, которые подбил Владимир Вакуленко 22 июня в четыре часа утра, в первый свой танковый бой, он прибавил под Москвой сотню истреблённых гитлеровцев.

В морозный декабрьский день богатыри-танкисты по приказу Сталина двинулись вперед. Начался легендарный разгром немцев под Москвой. Воины-освободители увидели первые слёзы радости на измученных, счастливых лицах русских женщин, увидели пепелища  родных сёл и городов, сожжённых немцами, рвы и ямы, доверху наваленные трупами расстрелянных советских людей. И ненависть удесятерила силы освободителей, точно крылья дала танкам, они летели вперёд – мстители поруганной русской земли – по заснеженным полям,  лесам, в пургу, громя и беспощадно истребляя захватчиков.

И с тех пор, больше трёх лет с боями, пробивались наши воины к границе. На тяжком солдатском пути их были реки, большие и малые, укреплённые врагом рубежи, дзоты и доты, минные поля, колючая проволока, надолбы и яростные, злобные контратаки обезумевших от отчаяния гитлеровцев.

Немцы цеплялись за каждый вершок захваченной ими земли. На Курском выступе, памятным летом, они пытались перейти в наступление, обрушив на нас лавину «тигров» и тучи самолётов. И опять, как под Москвой, стали насмерть танкисты Георгий Моисеев, Иван Головин, Владимир Вакуленко и тысячи других. И выстояли, победили смерть, погнали врага дальше.

Поёт освобожденная Украина песни про героев танкистов. Славят их девушки в предгорьях Карпат, рукоплещут им за Вислой, в Польше.

Возмужали и  выросли герои – стали офицерами. Боевые ордена, золотые и колонные нашивки ранений украшают их грудь. Не зря пролита кровь. Гвардейской славой овеян каждый орден. Освобождена родная земля. Исполнен первый сыновний долг перед Родиной. Но стоят неустанно перед глазами виселицы Волоколамска, развалины Минска, чудовищные печи Майданека. Ещё томятся в неметчине, на каторге миллионы советских людей. Змеиное гнездо не разорено, людоеды не наказаны.

Все эти долгие годы войны – под Москвой, Сталинградом, под Белгородом – каждый день и каждую ночь виделся нашим воинам-мстителям тот праведный час, когда ступят они на разбойничью землю и пройдут фашистскую Германию из конца в конец, чтобы покарать палачей и навсегда отбить охоту у немцев воевать с русскими.

И час этот настал. Внезапный, сокрушительный удар рассёк немецкую оборону на Висле. В прорыв устремились тридцатьчетверки, самоходная артиллерия, мопопехота. Танки Ивана Головина, Владимира Вакуленко и Георгия Моисеева действовали в передовом отряде. Они громили колонны немецких машин, давили пушки с прислугой, отрезая врагу пути отхода. Захватывали переправы, прокладывали дороги главным силам. Огнём и железом мстили танкисты в бою захватчикам. Рота Головина уничтожила 5 немецких танков, несколько батарей, более 100 автомашин и до 500 фрицев. Вакуленко лично сжёг самоходку, раздавил четыре пушки, два бронетранспортёра и истребил свыше ста немцев.

Танки героев боёв под Москвой первыми пересекли немецкую границу и вышли на Одер. Как судьи придут они  в Берлин, чтобы вынести приговор над фашистской Германией и покарать её за все чудовищные злодеяния.

 

 

(Головин Иван Васильевич, гвардии старший лейтенант, командир танковой роты 1 гвардейской танковой бригады, награжден званием Героя Советского Союза (27.2. 1945 г.)

Моисеев Георгий Михайлович, гвардии младший техник-лейтенант, помощник командира 2 танкового батальона по техчасти 1 гвардейской танковой бригады.

Вакуленко Владимир Иванович, гвардии лейтенант, командир танкового взвода 2 танкового батальона 1 гвардейской танковой бригады.)

 

 

На немецкой земле

 

Пятый день, как потеплело. Сошёл снег, чавкает грязь под ногами. Слабо выступают из тумана красные черепичные крыши, подстриженные деревья, железные изгороди. Низко спустилось небо. Идёт дождь.

Но не умолкает гром наших пушек, грохот летящих вперёд танков, рёв моторов. По ночам зарево полыхает над Одером.

Свершилось то, о чём думали мы в тяжкие дни под Москвой и Сталинградом, когда смотрели на пепелища родных сел и городов, слушали скорбный плач вдов, осиротелых детей, когда разрывали силосные ямы, доверху набитые трупами, расстрелянных советских людей.

Мы идём по немецкой земле. Почти четыре года мы каждый день видели во сне – эти разрушенные и горящие чужие дома, эти чужие поля, вспаханные снарядами – змеиное гнездо, которое надо раздавить.

Горе, муки и страдания, причинённые немцами нашему народу, давят нам грудь и сердце. Мы вздохнём свободно только тогда, когда исполним свой святой солдатский долг до конца – отомстим гитлеровцам за всё сторицей, отучим немцев навсегда покушаться на нашу землю, жизнь и свободу.

 

*    *    *

Над каждым домом свисают белые флаги. Каждый немец и немка носят белые повязки на рукавах. Никто их к этому не обязывал. Но они привыкли к знакам. Белый цвет – знак побеждённых. Немцы кисло улыбаются. Мы знаем всему этому цену. Суровы и строги лица воинов победителей.

Сплошным потоком по дорогам в тыл тянутся вереницы освобождённых военнопленных и иностранных рабочих – французов, бельгийцев, итальянцев, румын. Мы узнаем их по национальным ленточкам, прикрепленным на груди, на беретах. Взаимные приветствия, возгласы рукопожатия.

И вдруг, в этом человеческом потоке зацвели украинские платочки. Вот кому шлют особенно шумные приветы и улыбки во все лицо наши воины-освободители.

Мы были свидетели потрясающей сцены. Танк двигался навстречу толпе украинских и русских девушек. Командир машины гвардии младший лейтенант Пудов, сидя на броне, возле смотровой щели водителя, весело и ласково кивал девушкам. Вдруг лицо его побелело. Он на ходу соскочил с танка и чуть не попал под гусеницы.

– Оля! – сдавленно воскликнул Пудов, хватая за плечи бледную, маленькую девушку в красном платочке. – Сестренка моя… Оля!

Девушка упала ему на грудь и заплакала.

Мы и об этом мечтали четыре долгих года. И об этом снились нам вещие сны. Теперь всё стало явью.

 

*     *     *

Немка–старуха бредёт по дороге, мимо валяющихся в канаве трупов немецких солдат. Старуха останавливается и всматривается в лицо каждого убитого.

Что ж ищи своего волка-сына. Он где-нибудь здесь. Ты благословляла его, когда он пошёл в Россию на разбой. Он слал с востока посылки с окровавленным женским бельем и ты, глядящая в могилу, с немецкой аккуратностью, напоминала ему, что для чайного сервиза не хватает двух фарфоровых чашек, а туфли нужны тридцать седьмого размера и обязательно на низком каблуке.

Ты получила и туфли, и чашки, и пару украинских девушек-рабынь а придачу. Потом ты жаловалась в письме сыну, что «недотроги повесились». «Русских надо убивать беспощадно, – писала ты, – всё сжигать, тогда у меня будет спокойная старость».

Какой же иной конец мог быть твоему волку-сыну – убийце, грабителю и насильнику? Вой и рви на голове волосы, старая волчица, любительница русского фарфора и украинских рабынь – у тебя не будет спокойной старости.

 

*    *    *

В брошенном имении немецкого помещика Фон Понина, в конюшне, мы обнаружили помещение русских военнопленных, работавших на гитлеровского сатрапа. Конюшня обнесена колючей проволокой. На столбе – доска с неграмотно написанным по-русски объявлением: «Прикосновляться к проволоке строго воспрещается. За нарушение – расстрел».

Когда близко заговорили русские пушки, помещик и охранники бежали, пленные порвали проволоки и ушли навстречу своим освободителям. Остались только немые свидетели каторги.

На каменном полу, в стойлах для лошадей, убогие нары. Полумрак и холод, жалкая утварь, тряпье. В котелках – мёрзлая «баланда» из бураков. По стенам расклеены приказы и объявления комендатуры (Штрамлагерь III-В) на немецком и русском языках.

Вот некоторые из этих приказов и объявлений:

Французский военнопленный Жозеф Церн, старый марксист, не преминул вести в лагере враждебную Германии деятельность. Жозеф Церн приговорен к смерти.

Фон Никиш, полковник».

«7 июля из рабочей команды русских военнопленных РУ-109 Дренов сбежало шесть человек. Они были задержаны в лесу и расстреляны.

Винклер гауптман, офицер особого назначения».

«Каждый военнопленный обязан носить при себе металлическую опознавательную марку, выданному ему тем лагерем военнопленных, где он впервые зарегистрировался.

Баду, полковник и комендант».

Эти знаки рабов валяются тут же, на нарах. А в столе мы нашли список кому они принадлежали: №153458 – Горбачев, №137796 – Полещук…

Каждая минута рабского труда и мук этих людей должна и будет отомщена гитлеровцам.

 

*     *     *

Он носил белую повязку на рукаве и проклинал Гитлера, этот немец, когда к нему в дом вошли танкисты, говорил немного по-русски и, заискивающе улыбаясь, захлебывался словами:

– Тофарищи…Ах, карошо, тофарищи!

По торопливой его бормотне выходило, что он насилу дождался русских, он ненавидит фашизм и войну и счастлив, что в его семье никто не обагрил кровью руки.

– Да, да. У меня нет никого на фронте, – значительно повторял он.

Танкисты собрались перекусить, достали свои отечественные консервы, фляжку с водкой, солдатский хлеб.

Немец услужливо бросился к буфету, за рюмками. В спешке он уронил с полки маленькую шкатулку и содержимое её рассыпалось по полу. Немец торопливо опустился на колени.

– Пустяки…безделушки, – говорил он, хихикая и шаря по полу руками.

Танкисты молчали. Что-то блестящее и знакомое лежало возле ног их. Командир нагнулся, и все увидели – на ладони его горят орден Ленина и медаль «Золотая Звезда»…

Не верь немцу, товарищ! Не верь белой его повязке, заискивающей улыбке, приветливым словам. Будь бдителен. За белой повязкой немцев скрывается чёрный знак паучьей свастики. Улыбка прячет хищный оскал вчерашнего зверя. Побеждённый, он дрожит от страха и виляет хвостом. Он боится расплаты.

Мы убиваем немцев в бою. Вне боя мы их судим. И на праведном суде нашем мы вспомним и орден Ленина, и медаль «Золотая Звезда», поднятые с пола в доме немца.

 

 

Опубликовано 02 Янв 2015 в 12:57. В рубриках: Очерки. Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS 2.0. Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

 
Яндекс.Метрика